Кальде Длинного Солнца

— Быть может, ты тоже захочешь немного вымыться, капитан. Пожалуйста, сделай это, пока я переодеваюсь наверху.
Лестница оказалась круче, чем он помнил, и дом, который он всегда считал маленьким, стал еще меньше. Сев на кровать, которую он оставил незастеленной утром молпадня, он высек смятые простыни повязкой доктора Журавля.
Толпе он сказал, что сожжет тунику и мешковатые коричневые бриджи, но, пускай промокшие и грязные, они были практически новые и замечательного качества; если их выстирать, какой-нибудь бедняк сможет носить их год или даже больше. Он снял с себя тунику и бросил ее в корзину с бельем.
Азот, который он утащил из будуара Гиацинт, был по-прежнему заткнут за пояс. Он прижал его к губам и поднес к окну, чтобы еще раз посмотреть на него. Журавль сказал, что азот никогда не принадлежал Гиацинт; Журавль дал ей его на сохранение, чувствуя, что ее комнаты не обыскивают так, как его. Сам Журавль получил его от безымянной ханум в Тривигаунте и собирался подарить Крови. Значит, он Крови? Тогда обязательно нужно отдать его Крови. И больше никакого воровства у Крови; в фэадень он и так зашел слишком далеко. С другой стороны, если Журавля уполномочили распоряжаться им (как, похоже, и было), значит азот принадлежит ему, Шелку, так как Журавль, умирая, отдал его ему. Этот азот можно продать за несколько тысяч карт и хорошо использовать деньги… но мгновенный самоанализ убедил Шелка, что он никогда не обменяет азот на деньги, даже если у него есть на это право.
Кто-то в толпе, собравшейся за стеной сада, увидел его, стоявшего у окна. Люди одобрительно закричали, толкая локтями друг друга и указывая на него пальцем. Он отступил назад, задернул занавески и опять стал разглядывать азот Гиацинт, вещь строгой красоты и, одновременно, оружие, стоившее роты гвардейцев; в туннелях он убил с его помощью талоса, и именно им она угрожала ему, Шелку, когда он не захотел лечь с ней.
Неужели ей это было настолько нужно? Или она надеялась, отдавшись ему, заставить его полюбить ее, как он надеялся, отказав ей, заставить ее влюбиться в него? Похоже, в этой мысли есть крупица правды. Гиацинт — проститутка, женщина, которую можно нанять на ночь за пару карт — то есть за уничтоженное сознание какого-нибудь брошенного воющего монитора, вроде того, в закопанной башне. А он — авгур, представитель самой высшей и самой святой профессии. Так его учили.
Авгур, готовый украсть, чтобы добыть эти карты, которые она получает, продавая свое тело. Авгур, готовый ночью украсть у человека, от которого он в полдень получил три карты. На одну из которых он купил Орева вместе с клеткой. Можно было бы купить на эти три карты Гиацинт? И привести ее сюда, в эту старую треугольную клетку с запертыми на засов дверями и зарешеченными окнами?
Он поставил азот на тумбочку, положил рядом с ним игломет Гиацинт и четки, потом снял бриджи. Они оказались даже более грязными, чем туника, колени буквально заляпаны грязью, хотя, благодаря цвету, это было не так заметно. При виде их ему пришло в голову, что авгуры должны носить черное не для того, чтобы, прячась под цветом Тартара, подслушивать речи богов, но чтобы создать впечатляющий фон для свежей крови и замаскировать пятна, которые невозможно отстирать.
Трусы, более чистые, чем штаны, но все равно промоченные дождем, тоже полетели в корзину.
Грубые люди не без причины называют авгуров мясниками, и сейчас его ждала настоящая бойня. Даже если отставить в сторону его склонность к воровству, неужели в глазах бога — такого как Внешний — авгуры действительно лучше, чем женщины, такие как Гиацинт? Могут ли авгуры быть лучше, чем люди, которых они представляют перед богами, и все равно представлять их? Био и хэмы — равно жалкие создания в глазах богов, тех единственных глазах, которые, в конечном счете, имеют значение.
И тут в маленьком туманном зеркале, перед которым он брился, появились глаза и посмотрели на него. Пока он глядел на них, открыв рот, под ними появилась мертвенная усмешка Мукор; она хихикнула, с пародией на кокетство:
— Уже не в первый раз я вижу тебя без одежды.
Он повернулся, ожидая увидеть, что она сидит на кровати; но ее там не было.
— Я хотела рассказать тебе о моем окне и о моем отце. Ты собирался попросить его закрыть мое окно, чтобы я не могла выходить наружу и докучать тебе.
К этому времени он восстановил самообладание. Вынув из комода чистые трусы, он надел их, потом покачал головой.
— Не собирался. Я надеялся, что до этого не дойдет.
— Мой кальде? — донеслось из-за двери спальни.
— Я спущусь через мгновение, капитан.
— Я слышал голоса, мой кальде. Вы вне опасности?
— Этот дом посещают призраки, капитан. Можешь войти и увидеть их собственными глазами, если хочешь.
— Разве ты не так разговариваешь с ними? — опять хихикнула Мукор. — Через стекла?
— С мониторами, ты имеешь в виду? — Он как раз подумал об одном; может ли она читать его мысли? — Да, очень похоже. Ты должна была видеть их.
— Для меня это совсем не похоже.
— Да, наверно. — С чувством облегчения Шелк надел чистые черные бриджи.
— Я решила, что для тебя я — как они.
Он кивнул, одобрив ее мысль:
— Ты, как и они, используешь свое окно, а боги — Священные Окна. Я не подумал об аналогии, а должен был.
Ее неотраженное лицо качнулось в зеркале вверх и вниз:
— Вот что я хотела сказать: тебе лучше не говорить моему отцу, чтобы он закрыл мое окно. Он убьет тебя, если увидит. Потто приказал ему это сделать, и отец сказал, что сделает.
Значит, Аюнтамьенто узнало, что он жив и в городе; очень скоро они узнают, что он здесь, если уже не знают. Они пошлют лояльных гвардейцев, или даже солдат.
— Но это не имеет значения. В любом случае мое тело вскоре умрет, и я буду свободна, как другие. Разве тебе не все равно?
— Нет, не все равно. Наоборот. Но почему твое тело умрет?
— Потому что я не ем. Раньше оно нравилось мне, но сейчас нет. Я предпочитаю быть свободной.
Ее лицо начало таять. Он мигнул, но остались только дыры, ее глаза. Порыв ветра пошевелил занавески, и эти дыры тоже исчезли.
— Ты должна есть, Мукор, — сказал он. — Я не хочу, чтобы ты умирала. — Он подождал, надеясь на ответ. — Я знаю, что ты можешь слышать меня. Ты должна есть.
Он собирался сказать ей, что поступил нечестно по отношению к ней и ее отцу. Что он загладит свою вину, хотя Кровь может после этого убить его. Но уже было слишком поздно.
Вытерев глаза, он вынул последнюю чистую тунику. Четки и носовой платок отправились в один карман бриджей, игломет Гиацинт — в другой. (Он вернет его, когда сможет, но то неопределенное мгновение, когда они опять смогут встретиться, казалось мучительно далеким.) Его пояс потребовал азот; прорицание, возможно, могло бы подсказать, что он должен с ним сделать. Он опять подумал о том, чтобы продать его, опять вспомнил воющее лицо, так похожее на Мукор в его зеркале, и содрогнулся.