Кальде Длинного Солнца
Синель схватила Гагарку за локоть:
— Это патера Шелк! Я узнала его голос!
Гагарка, не веря, только покачал головой. Что-то — качающаяся летающая штука, имевшая, что казалось невероятным, турель и жужжалку — перевалило через парапет стены и стало дрейфовать в яму, спускаясь все ниже и ниже: боевой поплавок, летевший против ветра, ветра, которого не было даже в сотнях кубитов над Аламбрерой.
Кремень выхватил гранатомет Синель из ее рук и тут же выстрелил, целясь в громаду, парившую далеко над поплавком; единственный снаряд полетел в нее (или, возможно, в крылатые фигуры, вылетавшие из нее как струйки дыма), и солдат испытующе глядел за его полетом, чтобы исправить прицел.
— Это Гаг! — прогромыхал хриплый голос из поплавка, медленно покачивавшегося наверху. — Здесь дев!
Второй снаряд, и Гагарка начал стрелять из карабина Кремня, стараясь попасть по крылатым труперам, которые летали и парили над ямой, стреляя из собственных карабинов.
Маленькое темное пятнышко вылетело из огромной летающей штуки, которую Гагарка назвал дирижаблем. Она увидела, как пятнышко пролетело через рой крылатых труперов. В следующее мгновение темная стена Аламбреры взорвалась с силой, которая потрясла Виток.
* * *
Шелк стоял в своей детской спальне, глядя вниз на мальчика, который был им самим. Лицо мальчика уткнулось в подушку; усилием воли Шелк заставлял мальчика поглядеть на него, но каждый раз, когда тот поворачивался, черты его лица расплывались в тумане.
Он сел на подоконник открытого окна и убедился, что под ним растет огуречник, а за огуречником — сирень и фиалки. Открытая тетрадь лежала, вся в ожидании, на маленьком столе спящего мальчика; рядом с ней стояли перья с более-менее пожеванными кончиками. Он знал, что должен написать — рассказать мальчику, себе самому, что он забрал его синюю тунику, и дать совет, который поможет тому в грядущих неприятностях.
Тем не менее, он не мог подобрать правильные слова и знал, что мальчик скоро проснется. Уже тенеподъем, и он может опоздать в палестру; мама уже подходит к кровати.
Что он может сказать такого, что имеет смысл для этого мальчика? Такого, что мальчик вспомнит спустя больше, чем десятилетие?
Мама потрясла плечо мальчика, и Шелк почувствовал, как рука коснулась его плеча; это было странно — она не могла видеть его.
«Не бойся любви, — наконец написал он и добавил: — Выполняй План Паса».
Но мамина рука так сильно трясла его, что последние слова получились практически нечитаемые; пока он смотрел, слово Пас испарилось с мягкой линованной бумаги. В конце концов, Пас остался в прошлом. Как и мальчик. Меченос и Пролокьютор стояли у ног кровати мальчика, которая стала его собственной.
Он мигнул.
Как будто председательствуя на жертвоприношении в Великом мантейоне, Пролокьютор был одет в темно-красные одеяния, покрытые бриллиантами и сапфирами, и держал в руке золотой посох, символ его власти; Меченос был в черной сутане авгура, с закатанными по локти рукавами. Все казалось самым безумным сном.
Его одеяла были отброшены; и хирург, стоявший около кровати рядом с Гиацинт, перекатил его на бок и наклонился к нему, чтобы снять повязки, которые наложил раньше. Шелк сумел улыбнуться Гиацинт, и она улыбнулась в ответ — робкая испуганная улыбка, похожая на поцелуй.
— Вы можете говорить, кальде? — поинтересовался полковник Узик, стоявший по другую сторону кровати.
Он не мог, хотя только из-за эмоций.
— Он говорил со мной прошлой ночью, прежде чем уснул, — сказала Гиацинт Узику.
— Шелк речь! — подтвердил Орев, сидевший на верхушке кроватного столбика.
— Пожалуйста, не садись. — Хирург положил ладонь, которая была значительно больше и сильнее, чем та, что разбудила его, на плечо Шелка, препятствуя этому.
— Я могу говорить, — сказал он им. — Ваше Святейшество. Я очень сожалею, что подверг вас такому испытанию.
Квезаль покачал головой и сказал Гиацинт:
— Возможно, тебе лучше помочь ему одеться.
— Парень, нет времени бездельничать! — воскликнул Меченос. — Через час тенеподъем! Хочешь, чтобы опять началась стрельба?
Потом хирург, который не давал ему сесть, помог ему встать, и Гиацинт, которая пахла лучше, чем полный цветов сад, помогла ему надеть тунику. — Я уже делала это для тебя ночью последнего фэадня, помнишь?
— Твой азот, он все еще у меня? — спросил он ее, и добавил: — Что происходит на Витке?
— Они послали Уззи убить тебя. Он только что пришел, но он не хочет.
Шелк посмотрел, или попытался посмотреть, в уголки комнаты. Он чувствовал, что там ждали боги — и другие, которые не были богами, — почти видимые, их сияющие головы повернулись к нему. Он вспомнил, как карабкался на крышу Крови, вспомнил отчаянную борьбу с белоголовым, и Гиацинт, которая выхватила его топорик из-за пояса. Он пошарил рукой, но оба — и топорик и пояс — куда-то делись.
— Кто-то должен рассказать ему, что говорить им, — пробормотал Квезаль. — Как заключить мир.
— Я не думаю, что вы поверите мне, Ваше Святейшество… — начала Гиацинт.
— Поверю ли я тебе или нет, дитя, зависит от того, что ты скажешь.
— Мы — ни-ни! Клянусь вам Фелксиопой и Жгучей Сциллой…
— Например. Если ты скажешь, что кальде патера Шелк нарушил свою клятву и опозорил свое призвание, я не поверю тебе.
Встав на подлокотник кресла, в котором мама читала, он внимательно осмотрел голову кальде, вырезанную искусным мастером из твердого коричневого дерева.
— Это мой отец?
Мама спустила его вниз и улыбнулась, предупреждая не трогать бюст.
— Нет, нет, это мой друг, кальде.
Потом кальде умер и его похоронили, и его голову тоже похоронили — похоронили в самом темном уголке ее шкафа, хотя иногда она говорила о том, что сожгла ее в большой и черной кухонной плите, и, возможно, наконец сама поверила в это. Не так-то хорошо быть другом кальде.
— Для этого я слишком хорошо знаю кальде патеру Шелка, — сказал Квезаль Гиацинт. — С другой стороны, если ты скажешь, что ничего в таком роде не имело места, я безоговорочно поверю тебе, дитя мое.
Меченос помог Шелку встать на ноги, а Гиацинт подтянула трусы из небеленого холста, которые откуда-то взялись на лодыжках и были новыми, чистыми и совсем не его, и поправила резинку.
— Кальде…
В это мгновение титул показался Шелку смертным приговором.
— Я только патера… только Шелк, — сказал он. — Сейчас нет кальде.
Узик покрутил свои моржовые усы с белыми кончиками.
— Ты боишься, что мы убьем тебя, потому что мои люди и я лояльны к Аюнтамьенто. Я понимаю. Это несомненная правда, как сказала эта юная женщина…