Кальде Длинного Солнца
— Тогда там был патера Щука, и ты любил и уважал его. Но мужчине всегда нужна женщина, с которой можно поговорить. Большинству мужчин, во всяком случае, и тебе тоже. Тебя воспитала мать, и мы видели, как ты тосковал по ней.
— И тоскую до сих пор, — признался Шелк.
— Не стыдись этого чувства, патера. Никто не должен стыдиться любви.
Майтера Мрамор замолкла, собираясь с мыслями; функция быстрого поиска снова работала, и она наслаждалась этим.
— Я собираюсь сказать, что нас, сивилл, было три. Майтера Мята была самой молодой и красивой, но настолько робкой, что убегала от тебя всегда, когда могла. Когда не могла, она почти всегда молчала. Быть может, она догадывалась о том, что произошло со мной много лет назад. Иногда я думала об этом, тем более что ты был такой же молодой и красивый, как и сейчас.
Шелк хотел было задать вопрос, но передумал.
— Патера, я не сказала тебе, кто был отцом Кровинки. Я никогда не говорила никому и не скажу сейчас. Но я скажу тебе кое-что другое. Он так и не узнал. Не думаю, что он даже подозревал.
Шелк вдохнул холодный чистый воздух, лившийся из окна.
— Прошлой ночью я спал с женщиной, майтера. С Гиацинт, той самой женщиной, о которой спрашивал Кровь.
— Жаль, что ты рассказал мне об этом.
— Я хотел. Я хотел — и я все еще очень хочу — рассказать людям, которые не знают, хотя очень много людей уже знают. Например, Его Святейшество, мастер Меченос и генералиссимус Узик.
— И я. — Палец майтеры Мрамор стукнул через одежду по металлической груди. — Я знала. Или, скорее, догадалась, как и все, и хочу, чтобы ты оставил все как есть. Кое-что невозможно поправить, сколько об этом ни говори.
Орев оторвался от изучения лица Фелксиопы и похвалил майтеру Мрамор:
— Умн дев!
— Нас, сивилл, было три, как я и сказала тебе. Но майтера Мята была не для тебя, так что я единственная, кто оставалась. Я была старой. Не думаю, что ты догадывался, насколько я была старой. Мои лица исчезли задолго до того, как ты родился. Ты никогда не осознавал, что их нет, верно?
— О чем ты говоришь, майтера? Твое лицо там, где должно быть. Я гляжу на него.
— Это? — она побарабанила по нему пальцами, быстрое металлическое тап-тап-тап. — На самом деле это моя лицевая панель. Когда-то у меня было лицо, как у тебя. Я бы сказала, как у Георгин, но она была до тебя. Как у Ворсянки или Крапивы, и в него были вставлены маленькие кусочки альнико [12], которые позволяли мне по-настоящему улыбаться или хмуриться, когда я двигала их при помощи катушек под щеками. Но все исчезло, за исключением катушек.
— Это замечательное лицо, — настойчиво сказал Шелк, — потому что оно твое.
— Мое другое лицо, а это — нет, и твое собственное показывало это каждый раз, когда ты видел его. Я ненавидела его, а ты ненавидел мою ненависть и обращался ко мне, чтобы скрасить свое одиночество. Но мы были намного более похожи, чем ты думаешь, хотя мне никогда не были интересны машины, вроде этой. Я никогда не считала их людьми, и неважно сколько раз они говорили, что они — люди. А сейчас я только сообщение, записанное на крошечных золотых штуковинах, которые ты видишь на картах. Но я — все еще я, личность, потому что всегда была.
Шелк поискал в кармане разорванной сутаны Прилипалы носовой платок, не нашел и вытер глаза рукавом.
— Я не сказала, что ты должен жалеть меня, патера. Ни одной из нас не было легко в любви, не более чем мне сейчас. Ты сумел полюбить, а мало кто из мужчин способен на это, тем более, мало кто из авгуров. Мне кажется, что, если ты узнал, как прийти к любви и не обжечься, как я, это может помочь тебе в другой раз с другой женщиной.
— Обязательно поможет, я уверен, — вздохнул Шелк. — Спасибо тебе, майтера. За себя, больше всего.
— Давай больше не будем об этом говорить. Что ты думаешь об условиях Аюнтамьенто? Все еще то, что ты сказал Лори?
Шелк в последний раз вытер глаза, чувствуя песок на ткани и зная, что он запачкал и так грязное лицо; однако ему было наплевать.
— Да, я полагаю.
Майтера Мрамор кивнула:
— Они совершенно безнадежны. Ничего для Тривигаунта, и почему гвардейцы должны схватить своих старших офицеров? Почему генералиссимус Узик разрешит им это сделать? Но если мы предложим суды, обычные суды с судьями…
— Муж взад! — На подоконнике появилась большая ладонь с кольцами на пальцах, за ней последовала рука с желтым рукавом и запах мускусной розы.
— Вот почему ты хотела остаться здесь. — Шелк встал, опираясь на трость, и, слегка покачиваясь, подошел к окну. — Теперь твой сын может присоединиться к нам.
483. Нет, патера. Совсем не поэтому.
Шелк оперся на подоконник.
— Здесь, держи мою руку, — сказал он Крови. — Я помогу тебе.
— Спасибо, — сказал Кровь. — Я должен был принести стул или что-то в этом роде.
— Хватайся и за мою, Кровинка. — Майтера Мрамор оперлась о подоконник, подражая Шелку.
Раскрасневшееся от физического усилия больше чем обычно, лицо Крови поднялось по ту сторону окна. С кряхтеньем и стонами он неловко перевалился в комнату.
— А теперь моя внучка. Она намного легче.
Опять перегнувшись через подоконник, майтера Мрамор схватила скелетоподобные тонкие руки и вытащила истощенную молодую женщину с обожженной щекой.
— Бедн дев!
Шелк, соглашаясь, кивнул и вернулся к своему креслу.
— Здравствуй, Мукор. Пожалуйста, сядь, чтобы я тоже мог сидеть. Мы с тобой достаточно слабые.
— Иглометы не помогут против солдат, — пропыхтел Кровь. Он пошарил под туникой. — Так что я даю тебе это, кальде Шелк.
«Это» оказалось азотом с длинной рукояткой, усеянной рубинами и отделанной золотом, и резко изогнутой гардой, более изысканной, чем у того азота, который доктор Журавль передал ему по настоянию Гиацинт; навершие гарды окружали бриллианты.
Шелк сел в свое кресло:
— Я должен был это предвидеть. Доктор Журавль сказал мне, что у тебя есть два.
— Значит, ты не хочешь его? — Кровь даже не попытался скрыть удивление.
— Да. По крайней мере, сейчас.
— Он стоит…
— Я знаю, сколько он стоит и насколько эффективно это оружие может быть в сильной руке, вроде твоей. Однако сейчас моя рука совсем не такая, хотя это и самая меньшая причина для отказа.
Шелк откинулся на спинку кресла.