Ничего, кроме нас

Схватив пальто, Джерард исчез на лестнице.
— Если есть что-то, чего я не выношу, так это оскорблений. Особенно если они нацелены на меня и касаются вещей, в которых этот удручающий глупец ничего не понимает.
— Вы собираетесь позвонить его боссу?
— Да, безусловно. И я не позволю вам переехать сюда, пока сам как следует не отремонтирую комнату.
— Нет-нет, вы вовсе не должны этого делать.
В ответ Дезмонд Кавана пристально посмотрел на меня:
— Я должен.
    
Глава четырнадцатая
В то утро, когда у меня начинались занятия, прибыла моя кровать. А также авиаписьмо с чилийской маркой. Адрес был написан тонким каллиграфическим почерком Питера.
 
Я надеюсь, что это письмо застанет тебя в Дублине. Я залег на дно на Тихоокеанском побережье в чудесном городке, в чудесной стране, которую разрушает наше правительство. Подозреваю, что приспешники отца всюду нас ищут. Адам, собственно, отыскал меня в Сантьяго, он настаивал, чтобы я вернулся в Штаты, и предупредил, что я рискую головой. В ответ я законспирировался. Уеду отсюда через несколько дней. Обо мне не волнуйся. Ситуация тут непростая, подвижная, но поразительно интересная и значительная. Прошу тебя не сообщать нашей семье, что получила от меня письмо. Пусть понервничают. Особенно папочка, который, как оказалось, еще хитрее, чем я думал. Пей «Гиннесс» за мое здоровье.
 
Дочитав до конца, я судорожно вздохнула.
— Дурные вести? — спросил один из доставщиков мебели, заметив мой скривившийся рот и письмо в руке.
— Все слишком сложно, долго объяснять.
— Бегите на свою первую лекцию, — сказал мне Дезмонд, выходя из комнаты следом за мной. — Увидимся здесь в час дня, и тогда мы сможем вернуться в дом, перевезти ваши чемоданы и остальное.
— Мне неловко оставлять вас здесь… в этом бедламе. — Я смутилась.
— Не говорите ерунды. Идите на свои занятия. Я слышал, профессор Кеннелли — блестящий лектор.
Как и во многих других вопросах, Дезмонд попал в точку, говоря о профессоре Кеннелли. Крупный, импозантный мужчина лет сорока, полноватый, с взлохмаченными волосами и проницательным взглядом, он, стоя в лекционном зале перед пятьюдесятью студентами, начал рассказывать о поэте из графства Монаган по имени Патрик Каванах, который пришел с пустошей и поселился в городе. Он был известен Кеннелли — да и всем в литературном Дублине — как человек сварливый, но до тонкости разбиравшийся в ирландском характере и том, с каким коварством ирландский католицизм и деревенская обособленность способствуют созданию столь тлетворного мировоззрения. Затем профессор прочитал нам начало великолепного стихотворения Каванаха «Великий голод», по сути уничтожившего ирландскую мораль тогда, в 1942 году, когда оно было опубликовано. В нем поэт описал изолированную, полную лишений, сексуально мертвую жизнь ирландского фермера. Как отметил Кеннелли, выговор которого намекал на деревенские корни — как я узнала потом, он был из графства Керри, — это стихотворение разрушило идиллические фантазии середины века, которые так любило пропагандировать правительство Имона де Валеры, расписывая прелести сельской жизни. Кеннелли и сам был прекрасным поэтом. Когда он прочитал первые строки стихотворения Каванаха, я был ошеломлена:
 
 
 
Глина есть слово, и глина есть плоть,
 
Где собиратели картофеля как моторизованные чучела движутся
 
Вдоль склона холма — Магуйар и его люди.
 
Смотри на них хоть целый час — не увидишь доказательств, что это
 
Жизнь, такая как есть, с переломанным хребтом, над Книгой Смерти.
 
 
После лекции я решила зайти в студенческий союз и у входа столкнулась с Киараном.
— Та самая женщина, — произнес он, иронически скривив губы. — После той последней встречи ты не балуешь нас своим появлением.
— Я в основном приводила в порядок жилье.
— Ах да, та самая знаменитая комната на Пирс-стрит. Рут посвятила меня в подробности.
— Правда?
— Да… и выяснилось, что она знает того самого человека, Шона, потому что однажды совершила ошибку и пустила старого выпивоху к себе в койку.
— Кажется, Шон очень многих женщин уговорил совершить эту ошибку.
— Тогда будь бдительна.
— О, он уже подбивал клинья… и думаю, ему хватит ума больше не пытаться.
— Неужели ты пригрозила подать на него в суд?
— С какой бы стати я такое ляпнула?
— Ты же американка. Вы там постоянно с кем-нибудь судитесь.
— Благодарю за то, что низвел меня до культурного клише.
— Просто издеваюсь.
— В следующий раз глумись более остроумно.
— С чего это ты так взъелась?
— С чего это ты говоришь со мной как с дурой?
— Mea maxima culpa.
— Поздравляю, латынь ты знаешь неплохо.
Я вошла в здание и прямиком направилась в паб. Рут была на месте, разливала пиво.
— Как дела? — спросила она.
— Почему мужики такие идиоты? — вопросом на вопрос ответила я.
— Обычное дело. Тебе как всегда?
Я кивнула.
— Шон насплетничал, что тебя усыновил какой-то пожилой типчик.
Я даже отвечать не стала. Тянула свое пиво и думала: почему же все здесь такие ужасные сплетники?
Я уже приготовила речь в свою защиту: «Он просто великодушный, порядочный, одинокий человек». Но вовремя остановилась, поняв, что именно такой реакции от меня и ждали.
— Может, когда я вечером увижу Шона, подсунуть ему твой номер телефона? Может, еще прибавить, что ты до сих пор тоскуешь по его шокирующему запаху перегара? (Я уже ввела прилагательное «шокирующий» в свой лексикон.)
— Не пошла бы ты с такими заявлениями, — беззлобно огрызнулась Рут. — Все мы время от времени совершаем дурацкие ошибки по пьяни.
— Есть дурацкие ошибки… а есть Шон.
— Иди в жопу.
В грубости Рут чувствовался странный оттенок чуть ли не одобрения. Она словно говорила мне: Молодец, быстро учишься.
Возвратившись на Пирс-стрит, я застала Дезмонда в комнате Шона, они пили чай.
— Твой-то оказался дельным парнем, — сообщил Шон. — Ты должна посмотреть, что он сделал с твоей комнатой.
— Не надо меня так расхваливать, — попросил Дезмонд.
Я поднялась по лестнице и обнаружила, что Дезмонд и впрямь сотворил с комнатушкой двенадцать на десять футов настоящее чудо. За те несколько часов, пока я отсутствовала, он не только собрал кровать, но и застелил ее, но особенно поразило меня появление зеленого бархатного покрывала, точной копии такого, что было в комнате Гогарти, которую я сейчас занимала. Не только вся купленная мной мебель была расставлена по местам, но вдобавок появились растения в горшках и маленький коврик на полу в викторианском стиле. Стены были выровнены, пол покрашен и покрыт воском. Всю мою одежду Дезмонд перевез сюда и повесил в шкаф. Здесь же были четыре глубокие и четыре мелкие тарелки, четыре ножа, а также вилки и ложки, приобретенные мной. На столе стояли даже бутылка красного вина и пара бокалов.