Почти любовь
Заваливаюсь домой около десяти утра, специально громыхаю дверью, оповещая о своем прибытии. Напрасно стараюсь, потому что, судя по шуму воды, доносящегося из ванной, Олеся в душе. Отмокает после пьянки и гнусаво завывает в голос. Отнюдь не песни, как обычно бывает, когда она встает в хорошем настроении. Сегодня у нас по сценарию плачь Ярославны. С рыданиями, соплями и икотой. Сначала дел наворотит, а потом в слезы. Пожалейте дуру несмышлёную. Сука, как же меня задрал этот детский сад, штаны на лямках.
Скинув в прихожей пуховик и обувь, раздраженно прохожу в квартиру и агрессивно барабаню в дверь ванной.
– Выходи. У тебя минута, чтобы сопли подобрать, – громко, так, чтобы наверняка услышала, рявкаю я. Рыдания внутри резко затихают, а шум воды, наоборот, усиливается. – Время пошло, Олеся. Я не шучу. Дверь вынесу, а платить за ремонт тебя заставлю.
Засекаю время и иду в спальню. Кровать заправлена, на полу лежит открытый чемодан с небрежно набросанными в него вещами. В верном направлении мыслит. Наконец-то взрослое решение. Не хочешь жить по-человечески – уходи.
И все вроде правильно и логично. Именно на такой расклад и реакцию я и рассчитывал, но почему-то от вида собранных Веснушкиных шмоток свирепею еще сильнее. До такой степени, что со всей дури пинаю дурацкий розовый чемодан. Тот влетает в стену и захлопывается, часть содержимого успевает вывалиться наружу. Выпустив пар на ни в чем неповинную вещь, подхожу к окну, тру пульсирующие виски, пытаясь успокоить сверлящую боль. Надо переключиться, сконцентрироваться на чем-то другом. Смотрю во двор. Снег снова валит стеной. Небо затянуто серыми тучами, ни намека на просвет. На площадке ни души, ни одного свободного парковочного места. Привычное сонное утро воскресенья. Развернувшись спиной к унылому серому пейзажу и опершись на подоконник, в напряженном ожидании гипнотизирую проем спальни. Секунды неумолимо текут сквозь пальцы, гребаная минута давно истекла, но чему я удивляюсь? С пунктуальностью у Олеси тоже беда.
Она появляется бесшумно и на удивление внезапно, словно призрак, воплотившийся из воздуха. Либо я был так занят сражением с бушующим внутри гневом, что пропустил, как открылась дверь ванной комнаты. Веснушка неуверенно делает несколько робких шагов в комнату и застывает, подняв на меня несчастный взгляд. В плюшевом спортивном красном костюме с оленями и в теплых носках Олеся и сама похожа на трусливого Бемби. Яркий цвет толстовки подчеркивает нездоровую бледность лица и покраснения вокруг глаз. Влажные волосы собраны в небрежный пучок на затылке, веки опухли от слез, в глазах отчаянье, губы искусаны и дрожат. Она часто моргает, стараясь не расплакаться снова. Пытается храбриться, выпрямляет плечи и продвигается еще на пару шагов. Затем смотрит в сторону, на свой переместившийся чемодан, и прикрывает рот трясущейся ладошкой, беззвучно всхлипывает, опустив голову, и вся словно сжимается и гаснет, лишившись последних сил.
– Я не знаю, что сказать, – мяукает, как выброшенный под дождь беспомощный котенок. Такой же, как те, что мы везли в коробке к черту на куличиках. Но тогда Олеся выглядела и вела себя иначе. Не тушевалась и не лезла за словом в карман.
Осознание произошедшей с ней разительной перемены скребет где-то глубокого за ребрами, не дает сделать полноценный вдох. Я, бл*ь, и сам не знаю, что сказать. Все слова и упреки улетучились, как сигаретный дым, потеряв какой-либо смысл. Покурить бы сейчас, но не тащить же ее с мокрой головой на балкон. И так всю зиму ходит сопливая и с охрипшим горлом.
Она медленно подходит вплотную, все так же не поднимая глаз, и потерянно тычется носом в мой свитер, обнимает обеими руками и прижимается всем телом, плотно закрывая глаза.
– Прости, пожалуйста, – хрипит сбивающимся голосом, отчаянно впиваясь пальцами в мою спину.
Я снова вспоминаю про злосчастных котят и, сделав глубокий вдох, обнимаю вздрагивающие худые плечи в ответ. Это происходит непроизвольно, на чистых инстинктах. Мозг в глубокой заморозке, эмоции рулят, заставляя утешать ту, что почти на сутки превратила меня в бешеного ревнивого идиота.
– Все не так… Это спектакль для родителей, – сипло шепчет Веснушка, сгребая в кулаки ткань моего свитера. – Я такая дура, Страйк. С Виком у нас ничего. Совсем… Клянусь чем угодно. Он меня выручил и всё.
Бл*ь, ну я же должен злиться, изрыгать гром и молнии, гнать ее в шею и избавиться наконец-то от утомительных бесперспективных отношений. Но ничего подобного не происходит. Как под гипнозом я глажу ее плечи, стираю большими пальцами сочащиеся из-под зажмуренных век слезы и бережно беру в ладони заплаканное пепельное лицо, заставляя взглянуть на меня. Она открывает мшисто-зеленые глаза, и я вязну в них, как в топком болоте, считая янтарные всполохи на потемневших радужках.
– Мы когда-то встречались. Я была сильно в него влюблена. Это правда… – собравшись с духом, продолжает исповедаться Олеся. – Потом Виктор уехал в Париж, чтобы ухаживать за своим дедом, а я стала встречаться с тобой, и все как-то само собой закончилось. Он вернулся неделю назад, мы поговорили и решили остаться друзьями. Виктор с самого начала знал про тебя… и тебе я о нем говорила, но ты не поверил, – припоминает она наш давний разговор.
Так оно и было. Я тогда не воспринял ее слова всерьез, считая чудачкой и выдумщицей, набивающей себе цену. Значит, француз был настоящий, а я – тот, с кем она изменила ему, когда обстоятельства вынудили парня уехать. Зашибись история. Заставляет задуматься о многом.
– Для чего ты потащила его с родителями знакомиться? Зачем весь этот цирк, Олесь? – мой голос звучит на удивление ровно и спокойно, несмотря на то, что внутри снова концентрируется неконтролируемый и вполне оправданный гнев. – Ты меня стесняешься? Или снова врешь, придерживая своего француза, как запасной аэродром после моего отъезда?
– Я не хочу с тобой расставаться, – она уходит от прямого ответа, опуская ресницы, и тем самым только подливая масла в огонь. – Но уйду, если ты больше не хочешь иметь со мной ничего общего.
– Прямо сейчас уйдешь? – одёрнув руки от ее лица, убираю их в карманы джинсов. – И куда, если не секрет? – она тоже отстраняется, шагнув назад. Снова смотрит на чемодан, неопределённо пожимая плечами.
– Пока в общагу к подружке попрошусь, потом сниму что-нибудь. Не переживай, спать на коврике у твоей квартиры не буду, – шмыгнув носом, вскидывает подбородок и устремляет на меня хорошо знакомый упрямый взгляд. – Сможешь водить к себе кого захочешь, а не бегать потрахаться в соседнюю квартиру.
Что, бл*ь? Она решила, что я от Майи с утра явился, и после всего этого устроила мне сцену раскаянья? Это как, вообще, понимать? Абсолютный по*уизм или синдром жертвы? Больше верится в первое, а второе – скорее наигранное. Несчастные Бемби не ведут себя, как охреневшие суки.
– Ты нормальная или контуженная напрочь? – до скрежета стискиваю зубы, яростно сверля взглядом порозовевшее лицо. – Кто эту бл*ь в квартиру приволок и в нашу постель уложил? Не ты ли?
Вспыхнув, Олеся отворачивается, нервно прикусывает нижнюю губу и неосознанно косится на упомянутую кровать.
– Ты как будто специально меня провоцируешь, Олесь, – напираю я. – Сначала с Яной, теперь с Майей. Зачем? Объясни идиоту. Чего ты хочешь этим добиться?
– Я не знаю! – выдает она гениальный ответ и неровной походкой плетется к своему чемодану. Опустившись на колени, открывает его и хаотично начинает запихивать туда вывалившиеся шмотки. – Можешь выдохнуть, я больше тебя бесить и раздражать не буду.
– Это какая-то проверка на вшивость? – игнорируя ее заявление об уходе, подхожу ближе. – Или у тебя какие-то комплексы из-за разницы в возрасте? Ты сама-то себя понимаешь?
– Нет, – тихо отвечает она и, задрав голову, отрешенно смотрит мне в лицо. – Если ты думаешь, что у одного тебя мозг кипит и нервы сдают, то глубоко ошибаешься. Я хотела бы быть такой, как ты хочешь, но не получается у меня и никогда не получится.