Сапер. Внедрение
* * *
А еще у меня вышел нежданчик. Уж не знаю, приятный ли. Когда я залез снова в наш схрон, то в сердцах стукнул кулаком по несущей стене. Очень уж глупая смерть у меня на глазах случилась. Бессмысленная. От стука сдвинулся брус, оставленный кем-то у стены, он проехал, падая, торчащим из него гвоздем по обоям под самым потолком, и оборванный клок бумаги повис, обнажив пустоту в стене. Деревяшку я с трудом, но поймал.
Дождался, пока все стихнет, и полез наверх. В небольшой нише, сантиметров пятнадцать в глубину и чуть больше по ширине и высоте, на боку лежала деревянная коробка с сильно поблекшей надписью про кубинский табачок. Сигарная, значит. Ящичек я вытащил, тяжелый. Видать, внутри вовсе не то, что сначала было.
Ладно, пока товарищ Ахметшин добирается назад по закоулкам, изо всех сил избегая встреч с немецкими патрулями, посмотрим, что тут прятали в столь неудобном месте. Сверху письмо в конверте, заклеенное. Это в сторону, потом почитаем. Деньги бумажные, царские, три пачки. Это, конечно, интересно, но абсолютно бесполезно. Потому что нет на земле места, где за них хоть горсточку снега зимой купить получится.
А дальше уже интереснее. Две колбаски в вощеной бумаге, сантиметров по десять длиной и диаметром пальца полтора. И весят граммов по четыреста каждая. Угадаю, что это такое? Как думал, так и оказалось. Николаевские червонцы. Знакомые кругляши, я потер один в руках и взвесил. Золото.
В одной бумажке сорок шесть, в другой – ровно полсотни. Хороший прибыток. Дальше у нас шкатулочка лаковая, с птицей-тройкой, мчащейся по заснеженной дороге, и сидящей в санях счастливой парочкой в обнимку. Тоже тяжелая, граммов на пятьсот, наверное. И в ней, как в той песне, кольцы и браслеты. А также цепочки и серьги. С каменьями разноцветными и без них. Я в этом понимаю приблизительно как в полетах на аэропланах: знать, что такое есть, знаю, а как это делается – не расскажу.
Вот эти вот серьги с крупными синими камнями, они дороже кольца с зеленым камнем? Или наоборот? И то, и другое красивое, это я понимаю, но не более того. Подсчет богатств показал наличие восьми цепочек разной толщины, двенадцати пар серег, двадцати четырех колец и девяти браслетов. Все добро, как пишут в милицейских протоколах, желтого металлу.
Ладно, почитаем письмо, может, там есть про то, что это такое и с какой радости лежало столько лет в неудобном месте. Не повезло. Французским языком не владею ни разу. Одно могу сказать: писавший обладал исключительно красивым каллиграфическим почерком. И звался, судя по подписи, Александром Оболенским. Что-то знакомое, не припомню уже. Вроде были такие князья при старом режиме. Или еще какие дворяне. Неужели тут проживал некто с голубой кровью?
Я вчитался еще раз в письмо. Засмотреться можно, какие буквы гладкие да ровные. Сразу видно: образованный человек писал, аккуратный и усидчивый. Не то что некоторые старшие лейтенанты, которые изображают на бумаге путь пьяного червяка и называют это письмом.
И что с этим делать? А кто ж его знает. Ничего пока. Я закрыл тайник: не по карманам же рассовывать. Не до изделий из желтого металла пока и тем паче не до писем на иностранных языках. Всему, как говорится, свое время.
Тут послышалось кряхтение пополам с бормотанием. Это вернулся товарищ лейтенант Ахметшин.
– Кажись, все?
– Ага. Похватали подпольщиков, а одного и вовсе убили… – Я тяжело вздохнул. – Дурак дураком. Надо было ему к Днепру уходить. Там бы в зарослях сховался.
– Водой не уйти, немцы катера бы бустили.
– А может быть, и не ушел бы, – задумался я. – Ранен он был.
– Ценное боди что было у них. Надо бы сходить, босмотреть…
– Не дури! Там немцы все выгребли! И чего тебе еще надо, кроме того, что у нас есть?
Я пригляделся к петлицам на гимнастерке Ахметшина, лежавшей на его вещах сверху.
– Так… получил уже лейтенанта?
Приказ о присвоении я сам в строевую часть относил: все-таки сам товарищ Сталин отметил татарина. Кирпонос подмахнул не глядя, Тупиков позвонил для быстроты.
– Ага, еще на той неделе.
– А обмывать? А то следующего кубика не будет.
Татарин быстро достал флягу с водкой.
– Ну, сначала за помин товарищей. – Я налил в крышечку сколько там туда влезло, махнул. Плеснул Ильязу.
– Ты пьешь?
– Так-то по исламу нельзя. – Татарин почесал в затылке, потом взял, выпил. – Жалко товарищей. Ну и за кубик.
* * *
Утром шмонать подъезд продолжили, но уже без огонька. Так, для порядку. Немцы тоже люди и рыть землю понапрасну не любят. Сказали предшественники, что тут пролезть невозможно, они и поверили. Полаялись немножко, да и ушли. А мы в этот момент сидели тихо как мышки. Даже не пукнули ни разу.
А как остались мы одни, так и продолжили наблюдение за окрестностями. Вернее, за одним кусочком, который нас интересовал больше всего. Шороху там навели немало. Судя по сновавшим во все стороны начальникам и передвигающимся с повышенной скоростью подчиненным, наше выступление приближалось. Может, даже и завтра.
Рокамболь этот, дорогие друзья, ерунда полнейшая. Ответственно заявляю. Писатель этот французский, Понсон, врет как сивый мерин. Этот даже похлеще своего собрата Саши Дюмы. У того тоже бравые парни по трое суток напролет скачут по дорогам за какими-то подвесками, и при этом у них жопа не стирается до самой шеи, а в спальнях у девок такая темень, что они за всю ночь не могут толком понять, с кем время проводят. Этот д’Артаньян только пыхтел на ней, выходит, а леди Винтер даже теплого слова не запросила? Сказочники, одно слово. Начитался я их по самую маковку. Даже притомился. Фантастика, и только.
Хотя вот про Шерлока интереснее было. Не приведи господь, конечно, такого соседа, который сначала до бровей марафетом накачается, а потом скрипку пилит и по стенам в комнате стреляет. Один рикошет – и поминай как звали. И на ремонте разориться можно.
Жаль, так и не узнал я, до конца его в этом водопаде притопили, или он, как Рокамболь, вынырнул на поверхность и жадно вдохнул воздух? Ничего, выберусь отсюда, узнаю, что к чему.
* * *
На следующий день и дурак бы догадался: грядет грандиозный шухер. По Крещатику маршировали и сбивались в кучи бравые зольдатен, начищенные и выглаженные. Пригнали штатских. Нашли каких-то украинцев в вышиванках. На улице холод, ветер воет. Стоят, ежатся, цветочки в руках держат.
Громкоговорители на площади около университета наяривали марши так мощно, что у меня аж челюсти сводило. А я потихонечку, не спеша, разложил манатки, которые скоро понадобятся. А именно – привел в боевое состояние свою половину от фугаса. Ту, которая скажет спрятанной под землей взрывчатке, что пора.
Ильяз еще по темноте пошел на свой пост в универ. Надеюсь, пробрался, не поймали его. Да шучу я, шучу. На месте он, отзвонился. Все в порядке, замер на посту в готовности.