Ложная красота

— Кто он? — спросил я глухо, почти не слышно, но мать Полины дернулась на месте. Вздрогнула, но взгляд не подняла, хотя глаза пришли в движение, она отмерла. — Скажите мне имя. — Сказал я чуть громче и тверже.
Женщина закрыла глаза. Она долго молчала, но чем дольше думала, тем тяжелее ей было следить за сомнениями. Я буквально воочию видел, как крутятся шестеренки в ее голове, прикидывая возможные варианты и последствия, и я видел как исходит кровью ее материнское сердце, требующее справедливой мести, требующее оградить свою дочь от страданий не на несколько лет, а навсегда, насовсем.
— Волков. — Наконец раздался ее хриплый упавший голос. Она слегка прочистила горло и добавила уже громче, подняв на меня глаза. — Станислав Волков. Кутузова, шестьдесят два. Там живет его семья.
Она договорила, и ее плечи поникли, она закрыла лицо руками и согнулась под тяжестью своего решения. Положила голову на колени и тихо заплакала.
Я не стал ее утешать, я не стал ничего говорить. Мне было чем заняться и я отправился приводить свой чудовищный план в действие.
 
***
Стас
 
О том что сделал, я не жалел ни минуты. Я не желал ей смерти и не планировать делать то, что сделал, но я наверное что-то чувствовал, где-то внутри все таки тлела вероятность такого поступка, иначе зачем бы я уже в последнюю минуту, выходя из дома, бросил в карман маленький складной нож? Так, на всякий случай: под воздействием привычки остерегаться и осторожничать, быть готовым к любой ситуации, выработанной за полтора года отсидки.
Нет, я не скажу, что со мной делали что-то страшное, благодаря чему я стал конченым параноиком, про всякий случай таскающий с собой холодное оружие. Я видел вещи и пострашнее того, что было со мной. Насильников на зоне не любят. В мире тюремных законов насилие считается непорядочным делом. Осужденных по статье "Изнасилование" на зоне ждет ни что иное, как сексуальное рабство. У них нет никаких прав, они всегда что-то должны или обязаны. Их причисляют к касте "опущенных", их ломают психологически, им дают женские имена и трахают все кому не лень. И да, после — обязательно расплачиваются — сигаретой, сгущенкой или конфеткой, и именно от этого, пожалуй, взрослые сильные мужчины ломаются быстрее всего.
Этого дерьма я насмотрелся на две жизни вперед. Меня могла ждать та же участь. Но я не был насильником.
Я не насиловал Полину. Я ее любил. Я был ею болен.
И это меня оправдало. В тюрьме не любят ошибаться и подвергать унижениям человека, который может быть и вовсе невиновен, а моя история была очень неоднозначной. Суд, вызвавший необычайный резонанс в обществе, все-таки признал меня виновным, но сокамерники и смотрящий, проанализировав слухи и выпытав обстоятельства, отнеслись ко мне даже с сочувствием.
Не все были солидарны во мнении, что я на зону попал несправедливо. Поползновения в мою сторону были, и не раз, но я смог постоять за себя. Мне приходилось платить кровью, сломанными конечностями, и в буквальном смысле зубами выгрызать себе место среди "мужиков".
Это было черное время. Жуткое, мерзкое и отчаянное. На грани. В какие-то дни мне хотелось просто сдохнуть, в какие-то — вообще не рождаться на свет. Вконец свихнуться мне не давали только мысли о Полине. Мечты о том, что когда я выйду, все изменится. Все будет по-другому. По человечески. Она осознает свои поступки, поймет, где ошиблась, и как нельзя поступать с людьми. Я же буду более осмотрителен, терпелив и нежен с ней.
Я собирался все исправить. Я собирался подарить ей весь мир. Не смотря ни на что, я все еще безумно ее любил. Я верил, что мы оба прошли путь переосмысления, стали сильнее и для нас больше не осталось препятствий. Но, я снова ошибся. Одно все же осталось. Полина ничего не переосмыслила. Она не изменилась. И она не любила меня. Она бросалась резкими едкими словами, как измазанными ядом ножами, с ненавистью, со злостью, подбирая, тщательно выверяя каждое слово, чтобы оно резануло побольнее. Она была все той же Полиной. Прекрасной, совершенной снаружи и гнилой, гадкой внутри. Она оставалась собой, и ничего не могло ее изменить.
Я не хотел ее убивать. Если бы я хотел ее убить, я бы вогнал нож ей в сердце, точно между ребер, нанес бы смертельный удар, даже не моргнув. Но я не желал ей смерти. Я желал мести. Я желал причинить ей боль. Много боли. Я хотел, чтобы она переполнилась ею, чтобы поняла наконец, что это такое. Чтобы ее насквозь прогнившая сущность запомнила этот опыт и воспроизвела его, когда в следующий раз она решится говорить мерзости кому бы то ни было.
Я просто преподал ей урок. Урок, за который мне очень скоро придется заплатить, и очень дорого. Меня вернут на зону, это точно, но теперь уже на гораздо более длительный срок. И я сильно сомневаюсь, что мне еще посчастливится увидеть этот дом, маму и младшего брата. Я вряд ли выйду из тюрьмы живым. Это место не для меня. Слишком тяжело в нем выжить, если нет желания выйти, если не за что держаться на воле, если на воле тебя ни к кому и ни к чему не тянет.
Я больше не увижу Полину, но это к лучшему. Я должен был держаться от нее подальше с самого первого дня знакомства. Я ведь предчувствовал беду, я знал, что мне нельзя находиться рядом с ней, я видел, что схожу с ума, я все понимал.
Она уничтожила меня, а вот я ее не смог.
Надеюсь, она выживет.
Я не желал ей смерти.
Я все еще ее любил.
Жаль, что все так вышло. Больше всего жаль маму, она заслуживала сына получше, чем я. Хорошо, что у нее есть еще один — Костя, мой двенадцатилетний брат. Он совсем другой: умный, серьезный, добрый пацан.
Надеюсь, он никогда не влюбится…
Я посмотрел на брата, листающего толстый том учебника по биологии, взглянул на маму, суетящуюся у плиты, обвел взглядом дом. Я смотрел и старался запомнить эту картину и эти ощущения тепла, уюта, спокойствия. Ощущения, что ты дома, на своем месте, там, где тебя ждут и любят. Я наслаждался последними минутами тишины и покоя. Скоро это все исчезнет. Скоро все закончится.
Как в подтверждение послышался стук в дверь. Ну вот и все. Я горько усмехнулся, мама подняла глаза, прекращая помешивать еду в сковороде, и посмотрела на меня вопросительно. “Ты кого-то ждешь?” — спросила мама. Я улыбнулся и кивнул, подошел и поцеловал ее в седеющую макушку. “Да, мам, это ко мне”, - ответил, обняв крепким, долгим объятием.
Я пошел открывать дверь, рассчитывая увидеть людей в форме, но открыв, увидел одного-единственного человека. Рассмотреть его я не успел, кулак, в тот же миг полетевший в мое лицо, сбил меня с ног.
От мощного удара в глазах потемнело, а из хрустнувшего носа хлынула кровь. Я услышал истошный мамин крик, и хотел повернуть голову, чтобы взглянуть на нее, но парень схватил меня за шиворот и выволок на улицу. Бросил в снег и пнул носком ботинка так, что я почувствовал, как сломалось разом несколько ребер. Я все еще слышал мамин крик, она кричала Косте, чтобы тот вызывал полицию, она рыдала и причитала, пока ее голос не отрезало от меня захлопнутой с грохотом дверью.