Уплыть за закат. Жизнь и любови Морин Джонсон. Мемуары одной беспутной леди
– Я уже должна быть дома, когда ты вернешься из Арсенала, отец.
Отец согласился с моими расчетами – включая и необходимость повторить, если нам понравится в первый раз.
– Хорошо, дочка. Если задержишься – позвони, чтобы мы не волновались. И, Морин…
– Да, отец?
– Насладись от души, дорогая.
– Oh, mon cher papa, tu es aimable! Je t’adore! [103]
– Обожай лучше сержанта Теда. Может, у него теперь долго не будет случая – так ты уж постарайся. Я люблю тебя, лучшая из девочек.
Обычно я, когда желаю быть соблазненной, решаю это загодя, создаю или помогаю создать удобный случай и содействую всем авансам номинального соблазнителя. (И наоборот, когда я не желаю быть соблазненной, то просто не допускаю удобного случая.) В тот вечер у меня не было времени на неспешный, подобающий леди ритуал. Был только один шанс и два часа на его осуществление – второго шанса не будет, Теодор уедет за море. Попрощаться с воином следовало сейчас.
Поэтому Морин вела себя не как леди. Как только мы свернули с бульвара Бентона и сумерки скрыли нас от посторонних глаз, я попросила Теодора обнять меня за талию. Когда он сделал это, я взяла его руку и положила на грудь. Большинство мужчин понимает это правильно.
Теодор тоже понял, и у него зашлось дыхание. Я сказала:
– Некогда стесняться, дорогой. Не бойся прикасаться ко мне.
Его ладонь охватила мою грудь.
– Я люблю тебя, Морин.
– Мы полюбили друг друга с той ночи, когда повстречались, – уточнила я. – Просто не могли в этом признаться. – Я опустила его руку за ворот своего платья, и она обожгла меня.
– Да, – хрипло сказал он, – я не смел заговорить с тобой об этом.
– Ты бы никогда и не сказал мне ничего, Теодор. Поэтому мне пришлось набраться смелости и заговорить первой. Мне кажется, вот он, этот поворот!
– Я вспомнил. Но здесь мне нужно вести машину двумя руками.
– Хорошо. Но только до тех пор, пока не приедем. А уж там мне будут нужны обе твои руки – и все твое внимание.
– Да!
Теодор въехал в лощину, развернул автомобиль, выключил фары, заглушил мотор, поставил ручной тормоз и повернулся ко мне. Он обнял меня, и мы поцеловались, слившись друг с другом, – наши языки, соприкасаясь и ласкаясь, сказали все без слов. Я испытывала полное блаженство. Я по-прежнему считаю, что по-настоящему глубокий поцелуй более интимен, чем совокупление; женщина не должна так целоваться, если не намерена сразу же после этого поцелуя отдаться мужчине так, как он хочет.
И я без слов сказала это Теодору. Как только наши языки встретились, я подняла юбку и положила его руку себе между ног. Он еще колебался, и я направила его руку дальше вверх.
Колебания кончились – Теодору нужно было только дать понять, что я знаю, чего хочу, и что все его действия будут приветствоваться. Он нежно исследовал меня, потом просунул палец внутрь. Я дала ему войти, а потом стиснула изо всех сил – и поздравила себя с тем, что неустанно упражнялась с тех пор, как родила Этель, – целых два года. Люблю удивлять мужчин силой своего вагинального сфинктера. Дети так растянули мой проход, что я, если бы не работала над собой непрерывно, стала бы «широкой, как амбарная дверь, и расхлябанной, как старый башмак», – так говорил отец, по совету которого я и следила за собой с самого начала.
Теперь мы отбросили всякое стеснение и действовали без оглядки. Но я хотела еще кое-что ему сказать, поэтому чуть отвела свои губы и со смешком, щекочущим ему рот, проговорила [104]:
– Ты не удивился, что я без панталон? Я их сняла, когда поднималась наверх… не могла же я прощаться с моим бравым воином в панталонах. Смелей, любимый мой солдат, – со мной ничего не случится, я надеюсь.
– Что ты сказала?
– Неужели мне опять надо проявлять смелость? Я беременна, Теодор; никаких сомнений, уже семь недель. Так что обойдемся без резинки…
– У меня ее и нет.
– Значит, хорошо, что она не понадобится. Но разве ты не собирался любить меня?
– Нет, не собирался. И в мыслях не было.
– Так вот сейчас ты меня возьмешь. Теперь уж не отвертишься. Я достанусь тебе голенькая, дорогой, без резинки. Хочешь, чтобы я разделась совсем? Я разденусь, если хочешь. Я не боюсь.
Он впился в меня поцелуем:
– Морин, по-моему, ты ничего на свете не боишься.
– Нет, боюсь. Ни за что не пошла бы одна ночью по Двенадцатой улице. Но бояться секса и любви? Что же в них страшного? И ты не бойся, милый. Я буду любить тебя, как умею. А если чего-то не сумею – научи меня, и я попробую. – (Теодор, перестань болтать и возьми меня!)
– О… Это сиденье очень узкое.
– Я слышала, молодежь снимает заднее сиденье и устраивается на земле. Тут еще и коврик есть.
– Ага.
Мы вышли из машины и тут же столкнулись с ужасной проблемой, совершенно в духе Кейстона Копса.
Вудро.
Мой любимчик Вудро, которого я в тот момент охотно придушила бы, спал на заднем сиденье и проснулся, когда я открыла дверцу. То есть это я думала, что он проснулся, – может быть, он не спал и все слышал, запоминая незнакомые слова для будущих расспросов – или для шантажа.
Ох уж этот мальчишка! И что только из него вырастет?
Вслух же я произнесла полным счастья голосом:
– Вудро, негодник ты этакий! Сержант Теодор, посмотрите-ка, кто спит на заднем сиденье! – Я протянула руку назад, стараясь застегнуть Теодоровы бриджи.
– Сержант Тед обещал взять меня в Электрик-парк!
И мы, уже под присмотром, отправились в Электрик-парк.
Интересно, старалась ли еще какая-нибудь женщина «погубить себя» так же, как я?
Двадцать часов спустя я лежала в своей постели. По правую руку от меня лежал мой муж капитан Брайан Смит, по левую – мой любовник капитан Лазарус Лонг. Каждый положил руку мне под голову и ласкал меня свободной рукой.
– Брайан, любимый, – говорила я, – когда Лазарус завершил пароль, произнеся: «Но лишь доколе не пришли тяжелые дни», я чуть не упала в обморок. А когда он сказал, что происходит от меня – то есть от нас с тобой – то есть от нас троих, тебя, меня и Вудро, – я почувствовала, что схожу с ума. Или уже сошла.
Брайни щекотал мой правый сосок: