Грозный идол, или Строители ада на земле

По мере того, как процессия продвигалась вперед, люди стали образовывать группы с одной и другой стороны от «пророка» и «невесты» чудотворца. Им казалось, что от этих двух лиц исходят чудесные силы и наполняют их ум мудростью. Скоро по обе стороны от «пророка» образовались длинные, бесшумно двигающиеся в благоговейном молчании хвосты людей. Парамон, видя, что вырастает с каждым днем и сознавая свое таинственное влияние на людей, испытывал радость завоевателя и пророка, и, несмотря на это, Василиса появлялась в воображении его с кинжалом в горле. На мгновение все окружающее окрашивалось кровавой пеленой, и тогда из глубины души его кто-то плотоядно кричал: «Крови! Еще крови, еще крови!..» «Ох, папаша, — проходило в это время в уме его, — Парамоша рад был бы пустить кровь из горла деток твоих так, чтобы она, доскакав до неба, окрасила бы твой лик… Прикажи только, чтоб мертвая Василиса не тревожила пророка»… Злость в душе его росла и душила его, и что-то продолжало плотоядно вскрикивать: «Крови!»
Дойдя до крайнего дома, процессия, совершив поворот, направилась к грозному богу, перед которым трепетал Зеленый Рай. Две толпы росли с каждой минутой, образуя как бы живые крылья по обе стороны от «пророка» и его любовницы и, когда в отдалении показалось размалеванное лицо идола, из уст набожных овец стал исходить шепот:
— Лай-Лай-Обдулай, прикрой нас крылом своим.
 
В это время, под прикрытием наступившего вечера, две девушки, взволнованно махая руками, бежали по опушке леса к задним стенам новых строений. Катя, войдя под низко опущенные ветви дерева, раздвинула их и, нагнув голову своей спутницы, шепнула:
— Смотри!
Перед глазами Оксаны обрисовалось тесное, слабо освещенное светом висевшего фонаря подземное помещение. Бледный свет позволял видеть нескольких узников, прикованных к столбам. Вавила стоял у столба с головой, свешенной на грудь и, так как он был очень высок и силен, то напоминал измученного, окованного цепями, богатыря. Оксана, увидев его сквозь решетку, крикнула громким, радостно волнующимся голосом:
— Вавила, Вавила!..
Как бы в ответ на это раздался громкий звон цепей, потому что не только Вавила, но и все находящиеся там вздрогнули от радостной неожиданности.
— Оксана моя! — крикнул богатырь и, под влиянием охватившего его порыва броситься к Оксане, начал биться в цепях, желая их разорвать. И Оксана, под влиянием такого же неудержимого порыва, стала отрывать от земли решетку…
 
С высоты голубого неба, покрытого мириадами звезд, веяло священным миром и молитвенной радостью. Невольно казалось, что тихий ангел, шелестя над Зеленым Раем своими голубыми крыльями, призывал человека к вечной безмятежной радости в царстве света и истины, но Зеленый Рай, не видя уже Бога, падал все ниже и ниже от высокого неба в пропасть порока, зла и слез. Казалось, что незримые бичи в руках черных привидений свистели над Зеленым Раем, и под свист этих бичей опьянелые люди носились в неистовой пляске.
С зажженными факелами в руках, нагие люди — мужчины, женщины и старики — носились вокруг деревянного бога. Свет факелов бросал красные цвета на их сладострастно смеющиеся лица и похотливо изгибающиеся голые тела. Дикие взвизгивания вырывались из их уст, смешиваясь с частым притоптыванием ног и короткими фразами, произносимыми речитативом. Никого не осталось в маленьких домах, так как и самые неблагонадежные не решались оскорбить грозного деревянного болвана.
Огромное живое кольцо, блистающее при свете факелов голыми телами, носилось с дьявольской быстротой вокруг дерева. Это был какой-то живой светящийся вихрь с блистающими среди него, безумно смеющимися лицами, и шум, производимый ими, напоминал шум крутящихся листьев среди рева и свиста бури. Голые руки то сцеплялись одни с другими, то взвивались кверху, и там как бы плавали в воздухе, в то время как головы запрокидывались и ноги взвивались, как у лошади во время галопа. И скоро обезумевшие люди, носясь вокруг бога еще с большим неистовством, начали припевать:
 
 
 
Лай-Лай-Обдулай,
 
Распахни нам двери в рай.
 
Мы тебе несем цветы,
 
Сердце на крючочке,
 
Чтоб его повесил ты
 
В небе на цепочке.
 
Лай-Лай-Обдулай,
 
Распахни нам двери в рай.
 
 
В это время великан Вавила бежал с быстротой оленя, убегающего от мчавшейся за ним стаи волков, — от новых строений, мимо Дерева совещания, — в лес. За его ногами волочилась и подпрыгивала, ударяясь о камни, железная цепь, производя сильный звон. Увидя неистово пляшущий Зеленый Рай, он приостановился на мгновение и в чувстве отчаяния закричал:
— Пропал наш Рай Зеленый и все человеки, вижу, козлами сделались… рогами сцепились и кружатся… Догоняйте теперь, черти, не поймаете…
Снова раздался звон цепи, волочившейся за человеком, побежавшим в лес.
Обезумевшие люди не видели его и продолжали носиться вихрем, хотя из их кольца женщины, одна за другой, теряя сознание, падали на землю, и их сейчас уносил кто-нибудь под молчаливые древесные ветви. Катя опять плясала, и опять с ней случилось несчастье: потеряв сознание, упала кому-то на шею, и опять не знала, кто унес ее…
Три бюрократа торжествовали: Зеленый Рай пропал.
    
XII
— Братцы, миленькие, веселится душа моя пророческая, ибо вижу я — чудотворец Божий простер руки свои над народом моим, и покорным сделалось стадо… пляшет, веселится, и блаженно оно, потому что пастух его — я.
Сидя за столом в круглой комнате, освещенной светом свечей, Парамон с последним словом поднял руку над головой, и впалые губы его дрогнули от глумливого смеха.
— Ты — пастух божий, братец миленький, я же — военачальник, — гордо проговорил Василий.
— Ты моя правая рука, и может ли рука протянуться влево или вправо, когда разум приказ отдает: не смей?
— Вышло так, Парамон милый, что я начальник — руки твои, — проговорил Василий, и лицо его сделалось бледным от сдерживаемого гнева.
— И ноги, Васенька… когда пророк опереться хочет, тогда ты — ноги… как посох мой, или палка, когда пророк шествует… и безгласны они, ты же пререкаешься…
— Нельзя стерпеть обиды такой! — вскричал Василий, еще сильнее бледнея и сверкая глазами.
— Должен все сносить, Васенька. Пророк божий я… Чего хочешь?.. — тихо проговорил Парамон, в свою очередь тоже бледнея от злобы, которая, как две маленькие змейки, сверкнула в глазах его. Однако же, он был тих и ласков, несмотря на злобу, и это было самым зловещим признаком: он выжидал времени, чтобы смертельно ужалить брата.
— Зачем так — сносить должен я? — заговорил опять Василий. — Люди меня слушают… Что ты все хвалишься: пророк — пророк… на груди ножичек держишь всегда… в крови сам, знаю… Василисина кровь брызнула на тебя, как роса, полагаю… не боюсь я тебя…
Парамон страшно побледнел, но ответил с величайшим спокойствием: