Сыны Каина: история серийных убийц от каменного века до наших дней

Конрад Лоренц, лауреат Нобелевской премии и выдающийся этолог, в своей книге «Агрессия, или Так называемое зло» писал: чем лучше у вида развита естественная способность к убийству, тем сильнее подавляется агрессия, направленная на сородичей {82}. Прирожденные машины для убийства вроде львов, тигров, акул и орлов, которых оснастила грозным оружием сама эволюция, относительно редко убивают представителей своего вида, а вот крысы и голуби очень агрессивны по отношению к сородичам. Вестники мира выклевывают друг другу глаза, а крысы попросту питаются себе подобными. Поскольку гоминиды не обладали мощным оскалом, толстой шкурой или смертоносными клыками с когтями, естественное подавление внутривидового насилия было очень низким. Первобытные гоминиды убивали друг друга подобно крысам, безо всякой цели, и это никак не влияло на вид в целом.
Однако с появлением каменного оружия эволюция ушла со сцены и началась настоящая гонка вооружений. Человек разумный не был единственным видом гоминидов, создававшим оружие из камня. Наш соперник, неандерталец, тоже обладал соответствующим навыком – впрочем, как и более древние виды, жившие, по современным подсчетам, до трех миллионов лет назад {83}.
Можно сказать, что одной из причин, по которой доисторические виды гоминидов вымерли, стало отсутствие запрета на внутривидовое насилие. Они ни в чем себя не сдерживали и истребляли не только врагов, но и друг друга, причем серийно, используя каменное оружие, которого в природе нет. Так и остались лишь два вида: неандерталец и человек разумный. Первые не только могли изготавливать такие же орудия, но и были физически сильнее вторых, а еще имели более крупный мозг. Так почему мы уничтожили их, а не наоборот? Всё из-за того, что где-то в середине или даже ближе к концу эпохи палеолита (40–100 тысяч лет назад) самый молодой вид – человек разумный – начал ощущать иррациональный страх того, что мертвые могут восстать и начать мстить живым, – некрофобию. Мы стали бояться убивать друг друга.
Подобная «демобилизация» и постепенное подавление некрофобией инстинктов убийства поддерживаются гипотезой техногуманитарного баланса, согласно которой люди разрабатывают более мощное и смертоносное оружие и вместе с этим одновременно создают более продвинутые средства противодействия. Подобно тому, как дальнейшему развитию пулеметов, химического и ядерного оружия сопутствовали международные конвенции о нераспространении оружия массового поражения, введение понятия военного преступления и создание Организации Объединенных Наций, так и некрофобия стала примитивной естественной программой по ограничению участившегося использования каменных ножей и топоров {84}.
Так человек разумный приобрел в этой кровопролитной войне преимущество над неандертальцами, поскольку последние сражались не только против нас, но и в то же время убивали друг друга. Помогло это нам и не истребить самих себя, когда у нас получилось одержать победу над всеми другими видами гоминидов {85}.
Помимо большого количества девиантных захоронений, мы также обнаруживаем все больше человеческих останков тех, кто умер в более преклонном возрасте и имел проблемы со здоровьем. Значит, вместе с некрофобией люди приобрели сострадание, сочувствие, научились строить крепкие семейные и племенные связи и начали организованно заботиться о стариках и больных, несмотря на то, что никакого вклада в охоту или размножение они внести уже не могли. Люди стали жить дольше, потому что о них было кому позаботиться. И страх перед умершими, и сострадание (эмпатия) к слабым и пожилым требовали определенной социальной организации и интеллекта. Сильные отправлялись охотиться, тогда как слабые оставались дома, и в конечном итоге у них появился обычай изображать на стенах пещер коллективные фантазии и желания. Так появилась интеллигенция и возник досуг. Древнейшие из известных нам наскальных рисунков находятся в Испании и датируются примерно сорока тысячами лет назад – как раз той эпохой, когда мы успешно истребили неандертальцев и начали проявлять страх перед умершими {86}.
Некрофобия и наскальное искусство стали двумя признаками зарождения цивилизации и перехода гоминидов от состояния психопатического выживания на уровне животных к эмпатическому эволюционному прогрессу. Человечество и его превосходящий интеллект восторжествовали. Именно это и определяет человека как вид. Мы – единственные животные, у которых есть ритуалы погребения и траурные обряды; единственные, кто способен перенести воспоминания из мозга в средства массовой информации, начиная с наскальных рисунков и заканчивая интернетом.
И в самом деле, если не брать во внимание отдельные исторические периоды войн, по статистике человек разумный с течением времени стал менее агрессивным. Хоть и кажется, что современные вооруженные конфликты уносят гораздо больше жизней, цифры, напротив, утверждают, что в реальности смертность на душу населения снизилась. Исследования войн между тихоокеанскими племенами аборигенов в каменном веке показывают, что тогда потерь на душу населения было гораздо больше, чем в любой другой мировой войне (за исключением Второй мировой войны 1939–1945 гг., в которой нацистская Германия массово уничтожала еврейское и славянское население) {87}. Неважно, что мы читаем в газетах или видим в СМИ: если брать статистику в развитых странах, то за несколько веков количество убийств гражданских лиц сократилось, хотя, конечно, есть как подъемы, так и спады. Например, в идиллической колониальной Америке 1700-х смертность составляла тридцать человек на сто тысяч населения, но в 1990-е – худшее десятилетие современности – смертность в США была в среднем десять – одиннадцать человек на сто тысяч населения {88}. Если взять серьезный рост числа убийств в Чикаго – самый высокий по Соединенным Штатам, – смертность в период с 2005 по 2015 год составляла где-то 17,3–18,8 человека на 100 тысяч населения, что лишь чуть больше половины уровня смертности в колониальный период {89}. К его уровню Чикаго приблизился только в безумном 2016 году {90}.