Егерь: назад в СССР 2 (СИ)

В одном из таких домиков жили мамины родители. Там-то и были задорный пёс Полкан, и машинка, которую я катал по полу.
Теперь в этом доме живут совсем другие люди. Так бывает, что уж тут поделать.
А мы едем мимо гидроэлектростанции, которая своей плотиной перегородила реку на всю ширину. Сейчас плотина закрыта — уровень воды в реке невысок. На почерневших от времени бетонных сливах растёт ярко-зелёный мох.
Под самой плотиной стоят рыбаки с удочками и донками. Вообще-то, ближе пятисот метров от плотины рыбу ловить нельзя — запретная зона. Иногда приезжает рыбнадзор на моторке, и тогда рыбаки разбегаются, кто куда.
А что поделать, если у плотины клюёт лучше? Рыба поднимается вверх по течению, упирается в плотину и остаётся в омуте. Здесь, в заводи хорошо ловится подлещик и окунь, а на блесну берёт крупный судак.
Если выехать на лодке подальше, туда, где стремительно течёт тугая струя с водосброса — можно поймать сильную прогонистую сырть или плоскую чехонь, которая похожа на сверкающее сабельное лезвие.
Плотина построена чуть ниже когда-то знаменитых Волховских порогов. Сейчас о них никто уже и не помнит, а многие сотни лет они изрядно портили кровь купцам, которые везли свои товары по Волхову.
Огромные камни, торчавшие из воды, в клочья рвали течение, взбивали шапки грязной желтоватой пены. Зазевайся лоцман — корабль налетит боком на камни, острые выступы пробьют борт, а быстрое течение довершит катастрофу.
Возле порогов даже стояла деревня, жители которой только тем и занимались, что за плату проводили торговые корабли через пороги. И зарабатывали столько, что им даже хлеб сеять было не нужно — покупали зерно у соседей.
После постройки плотины пороги скрылись глубоко под водой. Теперь грозные камни мирно лежат на дне реки, а над ними спокойно идут корабли.
И железнодорожный мост, и плотину спроектировал инженер Генрих Осипович Графтио. Он же руководил строительством. Через дорогу от плотины стоит дом, в котором жил и работал Генрих Осипович. Дом деревянный, в два этажа, с эркерами и балконами. Он немного похож на теремок из русских сказок.
Наверное, этот дом Графтио тоже придумал сам.
За плотиной река разливается чуть ли не вдвое. Глубина здесь — метров двадцать, если не больше. Не всякий якорь достанет до дна.
В этой тёмной глубине водятся огромные двухметровые сомы. Одного из них отец как-то вытащил на донку. Помогла чуть ли не миллиметровая леска и клееный бамбуковый спиннинг советского производства.
Я киваю отцу.
— Помнишь сома, батя?
Конечно, он помнит. У него даже фотография есть. На ней отец двумя руками держит сома за жабры на уровне головы, а длинный рыбий хвост волочится по траве. Хотя нет, эта фотография сделана позже. Именно после того случая отец и увлёкся ловлей сомов.
Рыбалка на сома — это отдельная история.
Сначала надо наловить лягушек. Их ловят ночью, в поле. С собой вместо сумки берут детские колготки — из узких штанин лягухам не вылезти.
Ты идёшь по полю, и светишь фонариком в поблёскивающую росой траву. Над головой висят спелые августовские звёзды, а вокруг тревожно стрекочут кузнечики и цикады.
Ага! Лягушка неуклюже прыгает в высокой траве, старается удрать от света. Ты падаешь на колени, хватаешь её — скользкую, холодную — и суёшь в колготки. Потом встряхиваешь их, чтобы лягушка провалилась глубже.
Когда колготки у всех полны, лягушек пересаживают в обрезанную бочку, верх которой затянут куском брезента. Бочку ставят в лодку, а рядом кладут снасти — длинные, уложенные петлями перемёты в низких деревянных ящиках или на толстых прямоугольных листах пенопласта.
Перемёт — это капроновая верёвка в полсотни метров длиной. Через каждые два метра привязан капроновый поводок с большим крючком. Крючок длиной в половину ладони, и очень острый.
Ставят перемёт вдвоём. Один садится на вёсла и неторопливо гребёт наискось против течения реки — так, чтобы лодка шла ровно поперёк, и её не сносило течением.
Второй рыбак привязывает на конец перемёта тяжёлый камень и опускает его в воду, метрах в десяти от берега. Затем начинает распускать верёвку, насаживая на каждый крючок по лягушке.
 
Когда весь перемёт растянут — на второй конец тоже привязывают камень и плюхают его в воду. Теперь снасть лежит на дне, ровно поперёк реки.
Можно причаливать к берегу, разводить костёр и пить чай. Или что-нибудь покрепче, но в меру — рано утром перемёт надо снимать.
Сом охотится ночью. Заглотив лягушку, он не сидит спокойно на крючке, а вертится вьюном, стараясь оборвать поводок. Только тяжёлые камни не дают ему совсем утащить снасть.
Поэтому на рассвете рыбаки снова выплывают в реку. Маленьким якорем-кошкой тралят дно, пока не зацепят перемёт. А дальше начинают выбирать его, сразу укладывая в ящик и глубоко засаживая жала крючков в специальные пропилы.
Пойманного сома чуешь издалека. До него ещё метров двадцать, а верёвка в руках уже ходит ходуном, норовит порезать пальцы.
Сом — очень сильная рыба. Он запросто ловит сидящую на воде утку. Ходят слухи, что большие старые сомы могут утопить даже купальщика, схватив его за ногу.
Упираясь ногами в дно лодки, сома подтаскивают к борту и с размаха бьют частой острогой с зазубренными зубьями. А потом, словно на вилах, переваливают в лодку.
В лодке сом лежит спокойно, только изредка вяло двигает длинным хвостом и разевает широкую пасть, полную мелких, похожих на щётку зубов. Пятнистая голая кожа рыбы высыхает на воздухе и постепенно темнеет, становясь почти чёрной.
Теперь я знаю, что так ловить сомов запрещено. Перемёт — это браконьерская снасть. Не знаю, ездит ли отец до сих пор на эту азартную рыбалку. А спрашивать не хочу.
Меня он с собой давно не звал, да и Серёжка молчит. Может, тоже не ездит с отцом. А может — отец запретил рассказывать, помня о моей нынешней работе. Егерь — не рыбнадзор, но всё же.
А мы едем дальше. До деревни, где живёт бабушка, всего двенадцать километров. Деревня называется Гостинополье. Рассказывают, что в старину здесь причаливали к берегу купеческие корабли, которые благополучно миновали пороги. Купцы благодарили лоцманов и бурлаков и устраивали ярмарку.
Деревня большая — три длинных улицы вытянулись вдоль берега. Бабушкин дом ближе всего к реке. Поэтому на самом берегу стоит баня, и есть даже свои мостки, с которых я в детстве ловил на самодельную удочку окуней.
* * *
Отец остановил машину возле калитки. Я вылез из кабины, с наслаждением разминая ноги. Втянул в себя деревенский воздух.
Всё-таки, он особенный, этот воздух. В каждой деревне — свой. Вот я сейчас живу в Черёмуховке, и пахнет там почти так же — листвой, печным дымом, а перед дождём — свежей сыростью. Но к этим запахам ещё примешивается аромат соснового леса и сладковатая вонь навоза с совхозных ферм.
А в Гостинополье фермы нет. Зато есть река и винзавод — красное кирпичное здание с высокой трубой, в котором делают плодово-ягодную бормотуху. И поэтому кроме дыма и листьев, здесь пахнет рыбой и кислыми перебродившими яблоками.
Бабушка вышла на крыльцо, всматриваясь — кто приехал. Узнала нас, заохала:
— Вы, никак, машину купили? Совсем с ума сошли — такие расходы! Где только денег взяли?
Отец рассмеялся.
— Это Андрюхе на работе выдали. Служебная машина. А он нас сгоношил приехать — картошку тебе выкопать.
— Вот это хорошо, — обрадовалась бабушка. — Копайте, а я пока обед поставлю вариться!
— Бабуль, а где Оля? — спросил я про младшую сестру.
— Спит ещё, — махнула рукой бабушка. — Вчера допоздна с подружками играла — насилу я её домой загнала. Теперь будет спать до полудня.
Это такая традиция — бабушка ворчит на внуков, которых родители навязали на её попечение. А что делать, если не ворчать? Не хвалить же. Захвалишь — вырастут оболтусами и лоботрясами.