Правосудие королей

Мое сердце оборвалось. Я увидела, что Вонвальт тоже сник.
– Да, это правда, – пробормотал он. – По крайней мере, насчет Вестенхольца. Я сам пытался применить на нем Голос. Он и глазом не моргнул.
Августа откинулась назад. Она выглядела озабоченной.
– Значит, все гораздо хуже, чем я думала… А я считала, что хуже уже некуда. Выходит, сомнений в том, что Клавер тоже невосприимчив, нет?
– Я не осмелился это проверить, – сказал Вонвальт. – Но думаю, что так и есть.
– Пропади моя вера, – выругалась Августа. Вонвальт зажег трубку. Августа вытащила свою и тоже раскурила ее. За несколько секунд маленький закуток, который занимали мы вчетвером, заполнился дымом.
– Скажи, что преувеличиваешь, – сказал Вонвальт, – хоть чуточку. Не может же Император сидеть сложа руки, пока Вестенхольц и млианары разжигают восстание. Разругаться еще и с Орденом с его стороны было бы безумием.
– Император и его сторонники-хаугенаты в Сенате всегда держались наравне с патрициями. Но теперь нужно учитывать еще и храмовников. Исторически они были связаны с млианарами, но… тебе и так известна их репутация.
– Мне известно, что они с большой помпой покидают Империю, а затем в кратчайшее время теряют уйму воинов, земель и уважения, – с презрением сказал Вонвальт. – Если ты об этом.
– Верно, – мрачно сказала Августа. – Только они уже не те, какими были сто лет назад. Ныне среди лордов стало модно отдавать в храмовники своих вторых или третьих сыновей. Богатых рыцарей в латных доспехах и на хороших лошадях. Они ведут свои завоевания гораздо разумнее и возводят в захваченных землях огромные замки, которые содержат на деньги млианаров. Говорят, что крепости в Зюденберге, Кераке и Цетланде – это настоящие чудеса света.
– И все во имя Немы?
– Якобы.
Вонвальт потер лицо.
– Разве храмовники не заняты своим походом? Как они могут угрожать Сове, если связаны войной?
– Здесь-то и вступает в игру твой священник, Клавер, – сказала Августа, кивая Вонвальту. – Он много месяцев колесил по Империи, подстрекая массы и вымогая еще больше сыновей и земель у лордов, которые приняли Высшую Марку и все еще опасаются за свое положение. Клавер убеждает всех, что так они продемонстрируют свою веру и преданность Сове, и люди толпами вступают в его ряды. Храмовников теперь как грязи; их более чем достаточно, чтобы разместить полноценный гарнизон во всех принадлежащих им крепостях и создать армию для походов.
Вонвальт наморщил нос.
– Брось, Реси. Легионы насчитывают десятки тысяч воинов, закаленных в многолетних кампаниях. Они бы наголову разбили сборище храмовников, вдесятеро превосходящее их по численности.
– Легионы рассеяны по всему свету, – сказала Августа. – Пропади моя вера, Конрад, услышь же, что я тебе говорю. По меньшей мере половина их войск сейчас на востоке, растянута вдоль реки Кова и сражается с Конфедерацией. Остальные рассеяны по всей Империи, расквартированы по гарнизонам, поддерживают порядок или продолжают военные кампании. – Она махнула рукой. – Но сейчас не об этом.
Вонвальт вздохнул.
– Ладно, продолжай, – сказал он. Я заметила, как Брессинджер косо глянул на него. Упрямство не числилось среди недостатков Вонвальта, но в тот день всем за столом казалось иначе.
Августа стиснула зубы.
– Клавер принадлежит обществу правоверных неманцев, которые считают, что силы Ордена должны быть возвращены Церкви. Они много лет давили на Императора, чтобы жрецам позволили посещать Великую ложу и изучать наши методы. Однако Клавер пошел еще дальше: он требует, чтобы нашими силами наделили храмовников и чтобы те использовали их как оружие. Подумай, Конрад: не нужно много усилий, чтобы извратить Голос Императора и с помощью него, например, заставить человека бросить оружие. А ведь есть и другие, более древние силы, описанные в старинных манускриптах, которые магистры хранят под замком и которые не применяет даже Орден. Для солдата подобная сила чрезмерна. А если ею овладеет политик – об этом и подумать страшно. Даже сам Император не владеет Голосом. Люди никогда полностью не доверяли нашему Ордену, но они, по крайней мере, верили, что мы используем наши силы во имя добра и с их помощью следим за соблюдением законов общего права ради всеобщего блага. Клавер же желает заполучить эти силы и с их помощью захватить известный мир во имя Немы. И Вестенхольц, и все остальные млианарские патриции готовы ему помочь.
Повисла тишина. Было трудно осознать то, что говорила Августа. Я своими глазами видела, как Вестенхольц выстоял против Голоса; видела, как Клавер и его храмовники маршировали по Хаунерской дороге; видела дюжину других вещей, которые подтверждали опасения Августы. Но даже зная все это, я не могла поверить, что происходит нечто столь судьбоносное. Несмотря на то что Августа была искренне убеждена в своих словах, звучали они немного безумно. Сейчас мне больно думать о том, как безучастно мы отнеслись к ее предупреждению, что мы не оставили дело леди Бауэр сэру Радомиру и его подчиненным и не помчались на юг, в столицу. Даже тогда у нас еще оставалось немного времени, чтобы все изменить.
– Я не знаю, чего ты ждешь от меня, – наконец сказал Вонвальт. – Закон есть закон. Наш Орден не вмешивается в политику. По крайней мере, в теории.
Августа оживленно махнула трубкой.
– Если мы не вмешаемся, то Ордену придет конец; Церковь поглотит и его, и наши силы. Мы слишком расслабились за годы, решили, что все просто принимают верховенство общего права как данность. Правосудия стали мягкотелыми. Мы – сборище философов и юристов, которые больше заинтересованы в том, чтобы писать и продавать книги, а не приводить законы в действие. В некоторые города, которые я посещала, уже много лет не ступала нога Правосудия.
Вонвальт выпрямился.
– У меня остались дела в Долине. Пока я их не закончу, я отсюда не уеду.
Стало ясно, что Вонвальт не до конца поверил в рассказ Августы о надвигающейся неминуемой опасности, и много позже он сам признавался мне в этом. Тогда у него были свои причины, которые лишь сейчас, годы спустя, кажутся надуманными. Все-таки он был ветераном Рейхскрига. Он своими глазами видел, на что способны Легионы. Он понимал, как и все мы, что Вестенхольц и Клавер были опасными людьми, явно ввязавшимися в какие-то политические интриги. Но он никогда всерьез не думал, что хоть кто-нибудь, будучи в своем уме, выступит против Императора и победит. Кжосич IV был беспощадным человеком и блестящим стратегом. Достаточно было лишь посмотреть на тех, кто сидел за нашим столом, чтобы увидеть свидетельство его успеха: йегландец, грозодец и толка; все – подданные Империи, и даже более того – ее официальные представители. Наши короли были мертвы, а страны стали простыми провинциями, и все это за последние пятьдесят лет. Лишь Августа была исконной уроженкой Совы.
– Как бы там ни было, – Вонвальт невежливо отмахнулся от Августы, словно все сказанные ею слова повисли облаком между ними, – все патриции, храмовники и церковники мира не смогут силой отнять у Ордена способности. Чтобы хорошо овладеть ими, требуются годы терпеливого изучения. Меня не заботит, что несколько человек научились противостоять Голосу Императора. Это слабейшая из наших сил, и научиться сопротивляться ей проще всего. Всякий образованный и достаточно хладнокровный человек может и безо всякого обучения сорвать любые попытки применить ее. А способности говорить с мертвыми, с животными, читать мысли… все они развиваются под тщательным надзором на протяжении многих месяцев. Магистру Кейдлеку достаточно лишь отказаться. Если магистров убьют, знания будут утрачены вместе с ними.