Сталь от крови пьяна
Однако Хельга всё-таки нашла в себе силы не упасть. Мысль о том, что она была не одинока в своём горе, её немного воодушевляла, возвращала жизни хоть какую-то ценность.
А солнце тем временем закатывалось за горизонт, и вечернее небо окрашивалось алым.
Глава 17— Ногу уже не спасти, — покачал головой лекарь, даже не вздохнув, даже не попытавшись изобразить сожаление. Он был сдержан и хладнокровен, как всегда, и удивляться тут нечему: этот не старый ещё монах, отправленный послушником на войну, явно многое повидал на своём веку. И вид гангрены, поразившей почти всю стопу оказавшегося на лекарском столе воина, его уж точно не смущал.
Гвен тоже успела привыкнуть и к огромным кровоточащим ранам, и к отрубленным конечностям, и к культям, и к страшным ожогам… Но гангрену она сегодня увидела впервые, и поначалу ей с трудом удалось сдержать тошноту. Она и слова-то такого раньше не знала — «гангрена»… Это лекарь ей только что объяснил, как называется и от чего возникает. Со временем вид почерневшей стопы стал совсем привычным, и Гвен смотрела на неё без страха и отвращения.
Однако, в отличие от хладнокровного лекаря, не сострадать раненому воину она не могла.
— Нужно отрезать, — продолжил лекарь как ни в чём не бывало. — Где-то у меня оставался маковый отвар…
Он отошёл к небольшому столику в дальнем конце шатра, а воин, сначала, видимо, не очень понявший, что речь идёт о его ноге, вдруг подскочил и замотал головой. Гвен пришлось сжать его плечи и мягко, но настойчиво заставить лечь обратно на покрытый шерстяными постилками длинный стол.
— Если не отрезать стопу, язва перейдёт на всю ногу, — сказала она, — а потом и на всё тело. Простите, не хочу вас пугать, но так оно и есть…
— Но как же… как же я… Она уже не болит! — вскрикнул воин. — Не надо резать, как же без ноги-то…
— Зато вам больше не придётся сражаться. — Гвен хотелось верить, что это хоть немного его приободрит. — Вы отправитесь домой.
— И буду обузой для своей семьи, — вздохнул он, кажется, уже смирившийся со своей участью.
— Зато останетесь живы, — возразила она.
Раненый ещё пытался уговаривать её и лекаря не резать ногу, но уже как-то слабо и не очень уверенно. Впрочем, лекарь его не слушал. Он без лишних слов влил в него чашку макового отвара — это снадобье притупляло боль. Обычно после него человек погружался в сон, однако сейчас это вряд ли может хорошо помочь. Воин, даже уснув, тут же проснётся, когда его начнут резать. Но что есть, то есть — может, хоть немного полегче будет…
Вдруг входное полотнище лекарского шатра приподнялось — в желтоватый сумрак ворвался луч солнечного осеннего дня. Гвен обернулась и увидела баронессу Кассию Кархаусен, женщину из Шингстена, которая наравне с мужчинами сражалась на этой войне. Среди нолдийцев (а именно с ними Гвен общалась больше всего) о ней ходили разные слухи. Одни говорили, что она умеет колдовать и верит в сотни языческих богов, которые помогают ей творить ворожбу… Другие возражали: нет, мол, не боги ей помогают, а дьявол и демоны! Третьи замечали, что она умеет лечить, но не так, как обычные лекари, а, опять же, колдовством, но лучше к такому лечению не прибегать — грех большой…
Сама Гвен ничего из этого воочию не видела. А баронесса Кархаусен вела себя очень мило и непосредственно, так что относиться к ней с опаской казалось бессмысленным. Недавно, через пару дней после битвы за Лейт, она попросила у Гвен сбор трав для обеззараживающей настойки, однако от лекарской помощи отказалась — заявила, что с обработкой раны и сама может справиться. Гвен лишь пожала плечами, но травами поделилась.
Подруги потом спрашивали, какого чёрта она общается с язычницей, грешно ведь… Гвен нечего было на это сказать. О вере баронессы Кархаусен она не задумывалась — пусть верит в кого хочет, Бог ей судья. И в общении с ней Гвен никакого греха не видела. К тому же не так давно она сама очень согрешила — тогда, с милордом Генрихом…
Нет, нельзя сейчас об этом думать.
Гвен покачала головой и поклонилась так, как её учили женщины в Клауде — они называли этот поклон реверансом. Девушка не сразу сообразила, что стоит перед высокородной дворянкой, потому что привыкла к несколько иному их виду. Не то чтобы она в своей жизни видела много дворянок, но те, которых всё же довелось увидеть, носили изящные шёлковые платья, укладывали волосы в замысловатые причёски и украшали себя ожерельями, браслетами и кольцами.
А баронесса Кассия носила мужскую одежду — штаны, высокие сапоги, рубашки и неизменную бобровую жилетку сверху… Волосы она заплетала в простую косу, а из украшений носила лишь подвеску с тремя небольшими деревянными дощечками, на которых были начерчены какие-то странные угловатые узоры.
И всё равно это выглядело куда красивее и опрятнее, чем то, что было на Гвен: старое синее платье, запачканный кровью фартук, измятая косынка на взлохмаченных волосах. Сегодняшний раненый с гангреной был далеко не первым (и не последним), девушка очень устала, поэтому привести себя в порядок у неё не было никакой возможности. Она немного смутилась своего вида, но баронессе Кархаусен, кажется, не было до него никакого дела.
— У тебя не осталось ещё немного коры ивы? — с улыбкой спросила она, проходя в шатёр. Раненого воина на столе она, кажется, совсем не заметила.
— Осталось, — кивнула Гвен и бросилась к своей сумке, лежащей возле стола.
Всё самое необходимое — обеззараживающие, обезболивающие отвары и мази, сборы трав, маковую настойку во флаконах — она всегда носила с собой. Поэтому найти нужный мешочек с небольшими кусочками коры не составило труда. Гвен протянула его баронессе, и та вновь приветливо улыбнулась.
— Как ваша рана? — поинтересовалась Гвен, убирая с лица спутанную прядь — волосы выбивались из-под косынки и лезли в глаза.
— Заживает потихоньку, — отозвалась баронесса Кассия. Говорила она необычно: очень уж шипела в некоторых словах… Гвен никогда раньше не слышала шингстенского говора и теперь поняла, что он отличался от нолдийского ещё сильнее, чем бьёльнский, к которому она уже совсем привыкла.
— А должна бы не потихоньку… Может, вы всё-таки к лекарю обратитесь?
Гвен кивнула на своего наставника, который в это время готовил всё необходимое для отрезания ноги, остановки крови и заживления культи: острейшие лекарские ножи, пилу, жгут, бинты…
— Нет, не стоит. — Улыбка шингстенки стала будто бы виноватой. — Я сама справлюсь, правда. Сделаю себе мазь от боли — мне только коры ивы не хватало.
— Вы женщина, а самоуверенны как мужчина, — позволила себе заметить Гвен. — Может, не зря вы носите штаны…
Баронесса Кассия рассмеялась, и лишь тогда её наконец-то заметил лекарь. Он видимо, хотел шикнуть и призвать к тишине — смех в этом шатре, где царили боль, смерть и страдания, был крайне неуместен, — но, увидев, кто перед ним, лишь почтительно склонился.