Две недели в сентябре

Следующим из конверта достали отличный портрет миссис Стивенс; они тайком сфотографировали ее, когда она сидела в шезлонге на пляже и вязала, и им не терпелось сделать ей сюрприз, когда они вернутся. На последнем снимке была просто пустая “Кадди”, двери которой были распахнуты, чтобы она казалась как можно больше.
– Глядите! – сказал Дик. – Можно даже название над дверью прочитать!
– Я никогда не видел такого четкого снимка, – отозвался мистер Стивенс. – Он даже лучше, чем фотография Пушка на подстилке.
– Ты имеешь в виду ту, которую мы сделали на лужайке?
– Да, в прошлом году.
– Эта намного лучше – такая четкая, что почти можно камешки пересчитать.
В целом карточки получились удачными, но на каждой в правом верхнем углу темнела странная полоска, похожая на травинку, – видимо, что-то прилипло к объективу, потому что на всех фотографиях было одно и то же. Это не испортило кадры, но мистер Стивенс решил, что проверит фотоаппарат, прежде чем снимать дальше.
Дик и Эрни в последний раз полюбовались карточками, а потом мистер Стивенс убрал их в конверт и со вздохом сунул в карман. Как же некстати это чаепитие! Было бы куда веселее отдыхать в тени старой доброй “Кадди”, сонно наблюдая за толпой. Выпить чаю в собственной гостиной, даже без пирожных, в сто раз приятней – но что вышло, то вышло, ничего не поделаешь…
– Пошли, ребята, – весело сказал он, – пора нам привести себя в порядок. Уже почти три.
Он думал о том, какой замечательной будет вечерняя прохлада, когда они наконец освободятся, особенно если чаепитие пройдет хорошо…
Нет ничего ужаснее, чем надевать жесткий воротничок после недели свободы в открытой рубашке для крикета. Шея кажется шершавой и теплой, а воротник – тугим и холодным. Мистер Стивенс решил не слишком наряжаться и надеть только воротничок, галстук и синий саржевый пиджак вместо спортивной куртки; он выбрал серые фланелевые брюки и белые туфли, потому что на море даже во время чаепития было бы глупо выглядеть слишком по-лондонски. Ему потребовалось немало времени, чтобы пригладить волосы и сделать аккуратный пробор, потому что всю неделю он ходил с непокрытой головой. Он всегда надеялся, что волосы станут лучше расти, если предоставить их ветру и солнцу, но почему-то, когда снова наставала пора расчесывать и смазывать их, они всегда как будто редели, и на расческе их оставалось довольно много.
Дик тоже надел воротничок и галстук, но остался в школьном пиджаке и фланелевых брюках, и мистер Стивенс почувствовал гордость за сына, когда тот спустился в гостиную. Дик отлично выглядел и казался посвежевшим.
Миссис Стивенс, которая выбрала свою лучшую блузку и чистый кружевной воротничок, была разочарована, когда Мэри появилась в светло-голубом платье. – Почему же ты не надела новое в цветочек? – воскликнула она.
– И так хорошо, мам, – сказала Мэри с легкой улыбкой. – Ни к чему одеваться слишком нарядно. Это же просто чаепитие.
Миссис Стивенс нерешительно посмотрела на Мэри и наконец согласилась: Мэри умела хорошо выглядеть в чем угодно, так что это не имело особого значения. И все же отказываться от красивого платья в цветочек было глупо – оно как нельзя кстати подходило для такого важного события.
С Эрни не было никакого сладу. Одежда, в которой он ходил на море, для чаепития в приличном обществе совершенно не годилась, и ему велели надеть синий саржевый костюм, в котором он приехал, – лучший его костюм, но Эрни его терпеть не мог.
Пиджак, конечно, стал ему немного тесноват – через несколько лет Эрни явно должен будет перерасти всю семью, – но миссис Стивенс была уверена, что он нарочно набирает в грудь побольше воздуха из чистого упрямства.
– Вот, смотри! – жаловался он. – Не сходится! Ну мам, давай я надену что-нибудь другое!
– Ты должен выглядеть достойно, – в двадцатый раз повторила миссис Стивенс. – Ты же не хочешь, чтобы отцу было стыдно за тебя? Не выпячивай грудь, несносный ты мальчишка!
К половине четвертого они были готовы, и маленькая гостиная напоминала зал ожидания на вокзале: они сидели молча и всякий раз, услышав вдалеке шум автомобиля, с тревогой косились на окно. Дважды они действительно слышали, как по дороге кто-то проехал, но это были всего лишь фургоны торговцев. Дик и мистер Стивенс то и дело приглаживали волосы и оттягивали пальцем неудобные воротнички. На самом деле за ними должны были заехать только без четверти четыре, но, как справедливо напомнила миссис Стивенс, мало ли что – машины ведь ездят быстро.
Но вот наступило без четверти четыре, часы на каминной полке тонко звякнули и затихли, однако автомобиля не было видно.
– Наверное, он приедет от Хай-стрит, – сказал мистер Стивенс, подходя к окну.
– Или со стороны набережной, – предположила миссис Стивенс.
Но он не приехал ни с той, ни с другой стороны. Прошло еще пять минут, и вялая беседа оборвалась совсем.
– Может, кому-нибудь выйти на дорогу и посмотреть? – спросила миссис Стивенс.
Мистер Стивенс отмахнулся от нее. Шоферы, отозвался он, обучены находить нужные адреса. Тем не менее, когда часы показали ровно четыре, он встал и неторопливо направился к воротам.
– До чего все это странно, – сказала миссис Стивенс, теребя блузку и меняя положение скрещенных ног. Она очень прямо сидела на жестком стуле, а ее сумка и перчатки лежали наготове на столе.
– Прогуляюсь-ка я до угла! – крикнул мистер Стивенс в окно гостиной.
Но стоило ему выйти за ворота, как большой синий автомобиль свернул с Хай-стрит и медленно двинулся в сторону “Прибрежного”. Мистер Стивенс быстро отступил за тонкую изгородь из лавровых кустов, а потом тихонько поднялся по ступенькам обратно в дом. Частные автомобили появлялись на Сент-Мэтьюз-роуд очень редко, и он не сомневался, что владельцем настолько большой машины может быть только такой человек, как мистер Монтгомери.
– Кажется, едет! Мистер Стивенс задел плечом картину с Грейс Дарлинг, и та угрожающе закачалась. Он поправил ее и потянулся за шляпой.
Эрни первым увидел, как большой блестящий нос автомобиля медленно показался в окне и остановился. Он наблюдал без малейшего смущения, и никто не оттаскивал его от окна – всем было не до того. Стивенсы стояли и ждали, но в дверь так и не постучали, и шофер так и не поднялся на крыльцо – он даже из машины не вышел. Может быть, шоферы и не должны этого делать, подумал мистер Стивенс. Может быть, надо идти самим? Он никак не мог припомнить, что происходит, когда частные автомобили подъезжают к частным домам, и, поразмыслив немного, решил проявить инициативу.
– Пойдемте, – сказал он. Они друг за другом вышли из маленькой гостиной и двинулись по темному узкому коридору к входной двери. В прихожей лежали бита и мяч для крикета, напоминавшие о счастливых временах свободы и о пляже, который теперь стал до странности далеким; казалось, что бита повернула к ним свое бледное лицо, что она шепчет: “Ничего, скоро все кончится, а я подожду!”