Память, что зовется империей

– Правда ли, – спросила Махит, – что сегодня вы прочтете новую работу?
– Слухи расходятся так быстро, – ответил Девять Маис, глядя не столько на Махит, сколько на Три Саргасс, которая моргнула с таким видом, словно сама мысль о ее причастности кажется ей невразумительной.
– Доходят даже до иностранных послов, – сказала Махит.
– Как лестно, – ответил Девять Маис. – У меня есть новая эпиграмма, это правда.
– На какую тему? – с живым интересом спросил другой патриций. – Не ждет ли нас экфрасис…
– Немодно, – пробормотала Три Саргасс под нос – но достаточно громко, чтобы ее услышали. Патриций делано пропустил ее слова мимо ушей. Махит изо всех сил постаралась не испортить эффект, улыбнувшись как иностранка – широко и искренне. Экфрасис – поэтическое описание предмета или места – действительно вышел из моды. В последнее время тейкскалаанская поэзия в этом стиле до Лсела не доходила.
Девять Маис развел руками и пожал плечами.
– Здания Города уже описаны поэтами куда лучше меня, – сказал он – как заподозрила Махит, вежливее перефразируя Три Саргасс. – А вы любите поэзию, посол?
Махит кивнула.
– Весьма, – сказала она. – На Лселе с большой радостью встречают новые работы из империи. – Она даже не врала: новые произведения искусства действительно встречали с радостью, передавали по внутренней станционной сети; она допоздна засиживалась с друзьями, чтобы почитать новые циклы из последних имперских эпосов: любовь к тейкскалаанской поэзии просто показывала твою культурность, особенно когда ты еще подросток и тратишь все время на подготовку к тесту языковых способностей. Тем не менее ей не понравилась знающая улыбка Девять Маиса, его снисходительный кивок – ну, разумеется, в захолустном варварском космосе ценятся новые произведения. Из-за этой неприязни она продолжила:
– Но я никогда не имела чести слышать ваши стихи, патриций. Должно быть, они не выходят за пределы планеты.
То, как изменилось выражение Девяти Маиса, – он не мог ответить на такое оскорбление, только не варварке, – целиком ее удовлетворило.
– Тогда вам предстоит открытие, посол Дзмаре, – произнес новый голос.
– Не сомневаюсь, – машинально ответила Махит и обернулась.
Тридцать Шпорника невозможно было не узнать. Множество косичек переплетались с нитками крошечного белого жемчуга и поблескивающих бриллиантов; одна прядь лежала лентой на висках, подражая нижней части тейкскалаанской императорской короны. У него был широкий тейкскалаанский рот, низкий тейкскалаанский лоб и тейкскалаанский нос крючком: образец аристократа. На лацкане приколот настоящий, свежесорванный фиолетовый цветок: шпорник.
Как очевидно, подумала Махит. Надо было догадаться. (А догадавшись, заметила, что при взгляде на аристократа ощутила отголосок «нет» от Искандра; он его не знал за свои записанные пять лет жизни. Тридцать Шпорник – загадка для нее; не положиться даже на эмоционального призрака. Мертвый Искандр наверняка его знал, но он мертвый – а у нее он одновременно поврежденный (саботированный!) и устаревший.)
Может, это шанс составить собственное мнение. Что казалось пугающим и слегка волнующим.
Она низко поклонилась.
– Ваше превосходительство, – сказала она, а потом позволила Три Саргасс перечислить все титулы Тридцать Шпорника. Естественно, имелся у него и собственный эпитет. «Тот, кто затопит мир цветами». Махит гадала, не сам ли он его выбрал.
– Это честь – познакомиться с таким прославленным имперцем, как вы, – сказала она, выпрямившись.
– Знаю, когда встречаешь меня в таком наряде, ни о чем другом подумать невозможно, – ответил Тридцать Шпорник. – Но поверьте, госпожа посол, эпиграммы Девять Маиса куда интереснее какого-то сонаследника… Уверен, я не единственный из них, кого вы сегодня встретите.
– Но первый, – сказала Махит. Было трудно не флиртовать в ответ, даже если на самом деле в Тридцать Шпорнике ее не интересовало ничего, кроме его мнения о ней, ее предшественнике и Лселе.
– Для меня это особое удовольствие, госпожа посол. Полагаю, надо показать себя с лучшей стороны. Это ваша посредница?
– Асекрета Три Саргасс, – сказала Махит.
– Нам не хватает вас в салонах, Три Саргасс, – сказал Тридцать Шпорник, – но, видимо, всем иногда надо работать.
– Если вам не хватает моих чтений, пригласите меня вне службы, – ответила Три Саргасс, безмятежная и слишком бесстрастная, чтобы Махит поняла, польщена она, обижена или довольна.
– Ну, конечно. – Тридцать Шпорник предложил руку Махит. – Из середины зала, госпожа посол, вы не расслышите как следует. Возможно, вы предпочтете перейти со мной туда, где акустика получше.
Махит не смогла придумать уважительную причину для отказа, а для согласия хороших причин хватало: еще больше дистанцироваться от образа ручной пленницы Девятнадцать Тесло, спросить Тридцать Шпорника об Искандре, послушать собственно стихи, а не комментарии окружающих о стихах. Она положила ладонь на подставленную руку – сине-серебряная ткань его камзола была жесткой из-за металлической нити – и позволила увлечь себя от кружка, с Три Саргассю по пятам.
– Очень любезно с вашей стороны, – сказала она.
– Как не показать чужестранке лучшее в своей культуре? – спросил Тридцать Шпорник. – Это же ваш первый вечер при дворе.
– Так и есть.
– Предыдущий посол был желанным гостем! Нам его не хватает. Но, возможно, вам поэзия нравится больше, чем ему.
– Мой предшественник не уважал эпиграммы? – шутливо поинтересовалась Махит.
Они остановились поближе к центральному помосту. Тридцать Шпорник сделал жест, напомнивший ей не иначе как Девятнадцать Тесло, когда та закрывала инфограф, и мигом появился слуга с подносом пузатых бокалов. Махит склонилась над своим: фиалки, и алкоголь, и что-то вроде имбиря или какого-то другого ароматического корня, который произрастает только в почве.
– Полагаю, посол Агавн предпочитал эпосы, – сказал Тридцать Шпорник. Поднял бокал. – За его память – и за вашу карьеру, посол Дзмаре.
Махит представила, как пьет и умирает от яда прямо посреди этого большого зала; потом отпила и отравилась только в том смысле, что навсегда возненавидела вкус фиалкового напитка. Она сглотнула и не выдала на лице неприличных эмоций.
– За его память, – сказала она.
Тридцать Шпорник поболтал бокал в руке; фиолетовая жидкость закружилась.
– Я рад, что станция Лсел отправила нового посла, – сказал он. – Не говоря уже о том, что вы оказались искренней любительницей эпиграмм. Но вам все же следует знать, посол Дзмаре: сделка отменяется. Я ничего не могу поделать. И поверьте, я старался.
«Сделка отменяется»?
Какая сделка? Махит сжала губы – можно же ей выразить разочарование – выиграть время – все по-прежнему на вкус как фиалки – «Какая сделка, Искандр! И с кем!», – кивнула.