Голос пойманной птицы
Когда я открыла глаза, передо мной чернели его сапоги. Я закрыла голову руками и зажмурилась.
– С кем ты встречалась в городе?
Я покачала головой.
– Ни с кем я не встречалась, – промямлила я. Распухшая губа болела. – Я гуляла одна, ни с кем не встречалась!
– Врешь, тварь бесстыжая!
Он занес сапог над моей головой. Руку разломило. Я так и лежала, закрыв голову руками и спрятав лицо в коленях.
– Вон! – велел он наконец.
Я с трудом поднялась на ноги, доплелась до своей комнаты, захлопнула дверь и рухнула на кровать. Губа сильно кровила. Я ощупала рот изнутри. На месте зуба была дырка. Я сорвала с кровати простыню и ее краешком вытерла кровь. Живот свела такая резкая боль, что я согнулась пополам. Санам дала бы мне опия: надо сходить на кухню, попросить у нее лекарство от боли.
Я встала, подошла к двери, дернула за ручку, но дверь не открылась. Я попробовала другой, третий раз, трясла ручку, смаргивая злые слезы. Без толку. Дверь заперли снаружи.
* * *
На следующее утро в той комнате в «Дне города» меня поджидали две незнакомки. Одна из них сама еще была девушкой, и девушка эта удерживала других девушек, пока ее мать раздвигала им ноги, раскрывала складки плоти и заглядывала в то место, о котором срамно говорить. Таким вот образом мать с дочерью работали годами, осмотрели сотни девушек и будут работать впредь, пока дочь не станет женщиной, не унаследует место матери, а ее подросшая дочь сменит ее саму.
Дверь закрылась, и я осталась наедине с двумя незнакомками. Казалось, воздух в комнате гудит. Я так неловко держала чадру, что сразу становилось ясно: обычно я ее не ношу, да и в подобных заведениях мне бывать не доводилось. Меня, как и прочих, кто ждал в вестибюле, привезли в эту часть города именно потому, что мы тут чужие, а значит, существовала хотя бы толика вероятности, что нас не узнают.
Девушки, которых приводили в такие вот комнатушки, всегда тряслись от страха, даже если и знали, зачем они здесь. Чаще всего от испуга или смущения они не сопротивлялись, но даже тем, кто толком ничего не знал о сексе, был ведом стыд, и они зажмуривались, ожидая своей участи.
Со мной же случилось противоположное. Я взбунтовалась. Я принялась вырываться, но две незнакомки лишь крепче вцепились в меня и придавили к столу. Но я не сдавалась. Я не желала покоряться. Я извивалась, пиналась, царапалась. Наверняка я была не единственной, кто сопротивлялся осмотру, но заплатила я за свой бунт не синяком на щеке и не царапиной на руке. Нет.
Волей судьбы или случая – думайте как хотите – произошло вот что: плева моя порвалась, пролилась кровь, и я потеряла невинность.
А потом я сама заперла дверь.
Вернувшись в тот день из «Дна города», я никак не могла унять дрожь в ногах. О том, что случилось в смотровой, я не сказала никому, даже сестре, – ни о проверке невинности, ни о внезапной боли в промежности, когда я попыталась вырваться, ни о пятне крови, которое я заметила на простыне в корзине. Невинность считалась главным достоинством девушки, и женщина, проводившая проверку, нипочем не призналась бы моим родителям в случившемся, хотя и приписала его моей глупости и упрямству, с которым я сопротивлялась. Ведь это погубило бы не только мою, но и ее репутацию, так что она молча выписала нам сертификат целомудрия и отправила восвояси.
Сама не знаю, почему я промолчала: то ли из инстинкта самосохранения, то ли у меня уже тогда созрел план. Знаю лишь, что мне неодолимо хотелось побыть одной, осмыслить все, что со мною случилось, и решить, как быть дальше.
В ту ночь, когда все в доме заснули, я проскользнула в материнскую спальню. Я точно знала, что ищу, и в темноте двигалась проворно и бесшумно. В ногах ее кровати стояла кушетка, куда мать перед сном всегда клала свой синий фартук. Я на цыпочках прокралась к кушетке, сунула руку в карман фартука, выудила кольцо с ключами, крепко зажала его в руке, чтобы ключи ненароком не брякнули, и вышла из комнаты. Потом спустилась по лестнице в подвал, закрыла дверь и задвинула тяжелый железный засов: теперь, когда ключи у меня, никому сюда не пробраться.
Сжимая в руке связку ключей, я села у стены возле двери подвала, положила голову на согнутые колени. В углу была туалетная чаша, чтобы справить нужду, но ни еды, ни питья я с собой не взяла. Рука болела сильнее прежнего; в подвале стоял такой холод, что, даже когда я нашла одеяло и укуталась в него, меня все равно била дрожь. Хуже холода были только мысли, что крутились в голове, и я никак не могла отделаться от них. Я понятия не имела, как быть дальше, кого попросить о помощи.
Наутро за дверью раздался крик Санам.
– Форуг! Ради Аллаха, открой! – Она подергала ручку двери.
Я ничего не ответила.
Потом из-за двери долетел голос матери:
– Пусть сидит там хоть до смерти: она опозорила нашу семью.
Через некоторое время вернулась Санам.
– Я принесла твое любимое рагу с гранатом и грецкими орехами, – сказала она, – и тахдиг [22]. Со вчерашнего вечера я десять раз умирала и воскресала. Пожалуйста, милая, выйди поешь.
У меня свело живот. После той чашки кофе глясе во «Дворце» я ничего не пила и не ела, а ведь это было два дня назад, но сейчас я словно наблюдала за собственным голодом со стороны.
Все детство меня учили быть послушной. Я всегда считала себя смелой, умной, не такой, как другие девочки. Теперь же вдруг осознала, что бунтовала без всякого толку. И даже хуже того. Чего я добилась? Раз-другой обменялась с Парвизом письмами в переулке, встретилась с ним в городе – и уже утратила даже ту малую толику свободы, какая у меня была. «Ваша дочь все еще девственница», – сообщила моей матери та женщина из «Дна города». Несмотря на то, что случилось во время осмотра, у родителей есть сертификат, подтверждающий мое целомудрие, – сертификат, который можно показать любому, кто посватается ко мне. Впрочем, этот листок бумаги – слабое утешение: флирт с Парвизом не отсрочит, а ускорит мое замужество. В этом я даже не сомневалась.
На второй день в подвале мысли мои вдруг обрели ясность и остроту. Мне нужен дом, какой угодно, где угодно, лишь бы уйти от Полковника. Как именно мне удастся освободиться и попасть в такое место, я пока не представляла, но стоило мне вспомнить ту мрачную комнатушку в «Дне города», как мне зажимали рот, чтобы я не кричала, как засовывали в меня пальцы, и решимость моя окрепла: я уже ничего не боялась.
На следующее утро меня охватила необычайная легкость. Я не чувствовала ни голода, ни жажды, лишь сильное утомление, но мыслила совершенно ясно. Я просидела в подвале без малого три дня. Я легла на пол, прижалась щекой к голым плитам и заснула – крепко и глубоко.
Меня разбудил металлический скрежет: кто-то безуспешно пытался открыть замок. Я вскинула голову.