Банда потерпевших
– У вас какая-то удача, Андрей Иванович? – судья смотрит так, будто видит его насквозь.
Андрей Иванович мгновенно меняет выражение лица.
– Я вас слушаю. Надежда Егоровна.
– Я их знаю, – судья имеет в виду Мартына и его дружков. – Они выросли у меня на глазах. Знаю их родителей. Нормальные люди. А эти… Придется, видимо, выпускать. А в городе ещё много хороших девочек.
– Девочек, конечно, жалко, – вздыхает Андрей Иванович, а по глазам видно, что врет, никого ему не жалко.
– Если не поработаете с потерпевшими, придется выпустить, – говорит Надежда Егоровна.
– Боятся они. И не только Мартынова, – поясняет Андрей Иванович.
Судья удивлена.
– Что вы имеете в виду? Боятся, что я их не посажу? Я дала какой-то повод?
Андрей Иванович пожимает плечами:
– Нельзя исключать и еще одну причину … – смотрит на меня, я ему мешаю.
– Мне выйти? – спрашиваю судью.
– Пригласи Беляеву, – говорит Надежда Егоровна.
Обвинитель выходит из кабинета. А я ввожу потерпевшую Беляеву. Женщина лет тридцати пяти. Ее двенадцатилетнюю дочь Мартын сперва сам изнасиловал, а потом отдал своим ребятам «на хор».
– Вы тоже откажетесь от показаний? – спрашивает судья.
Беляева отвечает с раздражением:
– Нам сказали, что вы все равно оставите их на свободе.
– А может, вам денег дали? – осторожно спрашивает судья.
На лице Беляевой неподдельное негодование:
– Какие деньги, вы о чём?
Надежда Егоровна говорит тихо и твердо:
– Сейчас всё зависит от вас. Я вам гарантирую, что они сядут, и сядут надолго. Матерью клянусь. Повторяю, всё зависит от вас.
Мы снова в зале заседания. У Мартына и его банды глаза блестят от близкой удачи. «Господи, – молюсь я про себя, – только бы Беляева не подвела».
Неожиданно судья поднимает Мартына:
– Мартынов, вы обвиняетесь в том, что обманом завлекли двенадцатилетнюю Беляеву к себе в квартиру, изнасиловали её, а потом отдали своим дружкам и они насиловали девочку всю ночь, причем в извращённых формах. Суд дает вам возможность смягчить свою ответственность чистосердечным признанием.
Мартын лениво отвечает:
– А вы спросите Беляеву, было ли вообще изнасилование. Чего вы её не спросите?
– Я даю вам возможность смягчить свою ответственность, – повторяет судья.
– С моей стороны и со стороны моих ребят ничего такого не было, – твердо заявляет Мартын.
Надежда Егоровна велит мне ввести Беляеву.
– Вы готовы дать показания?
– Да, – твердо отвечает Беляева.
Мартын вскакивает со скамейки:
– Беляева оговорить хочет. Свидетелей у неё нет.
– Но есть результаты экспертиз, Мартынов, – говорит судья. – Целый том! Будем зачитывать или всё же признаетесь?
– Не в чем мне признаваться, гражданин судья, – кричит Мартын. – А написать можно что угодно, бумага все стерпит.
Судья принимает решение огласить результаты экспертиз и провести допрос потерпевшей девочки и ее матери в закрытом режиме. Я прошу публику покинуть зал.
Ну, как тут не закурить? Заседание давно закончилось, а у меня до сих пор дрожат руки. А каково было Беляевой давать показания, рассказывать в деталях, как измывались над её дочерью. Мартын и его дружки метались по клетке, орали, смеялись, короче, вели себя, как невменяемые. Но в какой-то момент Мартын спокойно и твердо сказал что-то Дудукину. У Дудукина вытянулось лицо, он что-то тихо ответил. И с этого момента не сводил глаз с тома, из которого судья зачитывала результаты экспертиз.
Следом за Беляевой, начали давать показания и другие потерпевшие.
Когда заседание суда закончилось, Дудукин подошел к моему столику.
– Клавуль, ты не забыла? Сегодня репетиция.
Есть люди, в которых живет Бог. Есть люди, в которых живет дьявол. Дудукин из тех, в ком живут только глисты. Он смотрел то на меня, то шарил глазами по томам уголовного дела. Я только потом поняла: ему нужно было узнать номер тома, где были подшиты результаты экспертиз.
Увидев, что ему требовалось, он вернулся к клетке, откуда конвой выводил Мартына и его подельников. Что-то шепнул Мартыну. Потом дал ему свой мобильник. Мартын кому-то позвонил, что-то сказал. Конвой не мешал. В конвое тоже свои ребята.
Кладу дело в сейф, закрываю, опечатываю. Судья снимает мантию. На ней дорогой деловой костюм. Он ей очень идет. Вообще, она еще молодая и довольно привлекательная женщина. Один недостаток – слишком жесткий взгляд. Она не замужем, разведена, но мужчины ее боятся.
Думаю, сказать или не сказать?
– Надежда Егоровна, Дудукин как-то странно тёрся…
– Я видела.
Ну, видела и хорошо. Мое дело предупредить, твоё – принимать меры. Я бы этого Дудукина на пушечный выстрел к суду не подпускала. Если подпустила, значит, кто-то за этого мастера машинного доения попросил. А если сейчас не примешь меры, значит, для тебя отношения с кем-то главнее соображений безопасности.
– Ты в театр? – спрашивает Надежда Егоровна.
– В театр.
– Репетиция?
– Угу.
– Что ставите?
– «Бонни и Клайд».
– Надо же! Кого играешь?
– Я гример. Но сейчас Эльку подменяю. Она в Москве, поехала поступать.
– А ты чего не поехала? У тебя, по-моему, больше внешних данных.
– У меня данные, а у Эльки талант. Я на юрфак пойду, на заочное отделение. Буду, как вы, судьей.
– На юрфаке лучше учиться очно, – говорит Надежда Егоровна.
Это я сама знаю. Но где взять денег на очное обучение?
Выхожу из суда. У входа Дудукин, уже в гражданском, стоит возле своей новенькой «десятки».
– А я тебя поджидаю. Давай подвезу.
Тупые люди, как тупые ножи. Вроде, и вреда не причиняют, а бесят. Знаю, сейчас начнет приставать словами. Словоблуден до экстаза. Про таких говорят – суеплёт. Я не хочу, чтобы он трахал мне мозг. Я бы отказалась, но суд – на самой окраине города. А театр – в центре. Пешком идти минут двадцать. Ладно, мастер доения, прокачусь с тобой. А дальше – как в песне поется. «Но на большее ты не рассчитывай».
Я ехала и не знала, что жизнь переходит в режим «ездец»…
Дудукин начал меня прощупывать:
– Как думаешь, что решит судьиха? Посадит? Не посадит?
Дай, думаю, я тебя прощупаю:
– А ты бы что на её месте сделал?