Идеальная для колдуна

Она отвыкла. В проклятом замке ее мужа не жалели света, не заботились о свечах. Кажется, они горели днем и ночью, не чадя и не сгорая. Стоило лишь привычно щелкнуть пальцами, чтобы они разгорелись. И щелкнуть вновь, чтобы погасли. Амели усмехнулась и повторила знакомый жест, встряхивая тишину упругим звуком. Его будто не хватало.
Свечи на камине зашипели, как мушкетные фитили, и на вершинах затеплилось ровное крохотное пламя, которое очень быстро набрало силу, освещая комнату. Амели не поверила увиденному. Подалась назад, привычно поднесла пальцы к губам и не отрываясь смотрела на огонь. Даже закрыла глаза и открыла вновь, но ничего не изменилось. Свечи горели ровно и спокойно. А внутри холодело, покрывалось инеем.
Как такое может быть?
В горле пересохло. Амели инстинктивно куталась в шаль и не отрывала взгляд от свечей. Наконец, подняла руку и снова щелкнула пальцами. Пламя на мгновение нервно подскочило, вытянулось, как в предсмертной агонии, и тут же погасло, погрузив комнату в кромешную темноту. Амели не сразу опомнилась. Какое-то время она просто бездумно сидела, прислушиваясь к тишине. Пока не щелкнула пальцами вновь, освещая комнату.
Амели не понимала, что бы это значило. Казалось, Феррандо преследовал ее. Она почти ждала, что он покажется из темноты, выйдет из гардероба, спустится с потолка, материализуется из воздуха. Будто чувствовала на себе пристальный взгляд. Она сильнее запахнула шаль на груди, воровато оглядывалась:
— Вы здесь? — Амели сама не верила, что говорила это.
Ответом была лишь гнетущая тишина и отвратительный писк комара над самым ухом.
— Покажитесь. Я знаю, вы здесь.
И вновь тишина.
Теперь будто лихорадило. Будто ходили под кожей тысячи и тысячи крохотных иголок. Она наивно надеялась найти в этом доме покой. Который теперь казался недостижимым. Невозможным.
Амели вновь и вновь щелкала пальцами, тушила и разжигала свечи, но ответами была лишь светотень и мушкетное шипение фитилей. Она с силой сжала кулаки. Чтобы больше не повторять. До боли, до ломоты. Решительно вскинула голову:
— Орикад!
Демон появился со знакомым шлепком лопнувшего мыльного пузыря. Он какое-то время хмурился, брезгливо озирался. Будто никак не мог понять, куда его призвали. Наконец, огромные желтые глаза остановились на Амели, волоски в бровях заходили с особым рвением:
— Ты что это…
— … исчезни.
Она не дала Орикаду договорить. Сидела, обхватив себя руками и глядя в то самое место, где только что золотился сиреневый пушок на его брюшке.
Свободы не было. И никогда не будет. Даже здесь, в отцовском доме, она чувствовала себя собственностью своего ужасного мужа. Все, что произошло утром, казалось далеким и нереальным. Будто Амели посмотрела представление в бродячем театре, который иногда разворачивается на Седьмой площади. На глазах восторженных зрителей разыгрываются такие страсти, такие трагедии. А потом зеваки платят по несколько медных луров и разбредаются по своим делам, совершенно позабыв о представлении. О трагедиях и страстях.
Она тоже играла. Глупую незавидную роль. Декламировала чужую пьесу. И завтра же отец вернет ее мужу. Амели еще раз проверила задвижку на двери, залезла под одеяло, сжалась. Обхватила себя руками, и заревела, совершенно не заботясь о том, что ее рыдания могут быть слышны в коридоре. Здесь это никого не заботило.
Ни здесь, ни где-либо еще.
* * *
Амели сама не заметила, как уснула. Будто провалилась в липкую черную пустоту, лишенную звуков, запахов, цвета, температуры. Возможно, так выглядит вечность. Чья-то насмешка будто украла сон, склеила вечер и утро. Сквозь закрытое окно доносились звуки улицы, которые казались давно забытыми, непривычными. Но они представлялись настоящей жизнью.
Амели набросила на плечи вчерашнюю шаль, приоткрыла створку так, чтобы ее не было видно с улицы, и с наслаждением вдохнула бодрящий утренний воздух. С реки еще тянуло свежестью. Разносились крики зеленщицы, которая обходила дома. За ней катила тачку молочница. Амели знала ее — Анна Панье. Горластая краснощекая бабища с широкими грубыми ладонями, совсем как у Фелис. Чтобы юбка не намоталась на колесико тачки, она вечно подтыкала ее за пояс, демонстрируя застиранный шерстяной чулок. В чистом небе звенели стрижи, проносились с пронзительным писком.
Амели даже вообразить не могла, как была счастлива когда-то, каждое утро простаивая у этого окна.
Стук в дверь прозвучал, как выстрел. Троекратный. Осторожный, но настойчивый. Амели замерла, прислушиваясь. Будто хотела изобразить, что в комнате пусто. Сестры? Матушка? Отец? Долговязая Понина?
Стук повторялся, а внутри все обрывалось и будто обдало кипятком, когда послышался знакомый голос:
— Амели, отопри. Это твой отец.
 
    
Глава 48
Амели медлила. Куталась в старую шаль так сильно, что она едва не трещала. И молчала, боясь даже дышать.
— Амели открой сейчас же!
Кажется, выбора не было. Она немеющими пальцами отодвинула щеколду и отбежала к окну. Напряглась, словно готовилась к удару:
— Входите, отец.
Скрип петель будто перетряхнул все внутри. Амели попятилась, пока не уперлась в подоконник — дальше отступать было некуда.
— Доброе утро, сударыня.
Этот тон не предвещал ничего хорошего. Впрочем, на хорошее Амели давно уже не надеялась.
— Доброе утро.
Отец подошел и протянул ей распечатанное письмо. Ветер из окна колыхал уголок со сломанным красным сургучом. Амели взяла бумагу дрожащими пальцами, но развернуть не решалась:
— Что это?
Отец молчал. Наконец, поджал губы, покачал головой:
— Ну… знаете ли, сударыня… Вы едва не загнали в могилу собственную мать!
Другого ответа Амели не дождалась. Она развернула письмо дрожащими пальцами, увидела ровные аккуратные строчки, будто выписанные искусным каллиграфом. Безупречным. Письмо к ее отцу… от ее мужа.
Внутри все похолодело, письмо в пальцах ходило ходуном, изящные чернильные завитки плыли перед глазами:
«Досточтимый господин Брикар…»
Амели решительно опустила бумагу:
— Отец, это адресовано вам. Я не решусь читать чужую переписку.
— Читай!
Это походило на пытку. Амели вновь развернула бумагу:
«Досточтимый господин Брикар. Надеюсь, ваша дочь, прояснила для вас причину своего неожиданного визита. Смею заверить, что я, как супруг, не намерен препятствовать ее желанию и полностью одобряю это решение, ибо не вижу ничего дурного в желании навестить родительский дом. Зная безграничную любовь моей жены к вам и вашей уважаемой супруге, полностью разделяя ее чувства, я позволяю ей пробыть у вас так долго, как она того пожелает. Об издержках не беспокойтесь. Мой слуга передаст вам на расходы и содержание моей жены пятьсот саверов золотом. Когда эта сумма закончится, прошу известить меня письмом…»