Ночь империи

Фохс тем временем без опаски соскочил на балюстраду, царапая по её камням острыми когтями, и выронил на пол птицу. Бедняжка, которой в пасти клыками переломало кости, но не шею, ещё трепыхалась, когда её начали доедать. Самаэль к страданиям пичуги был невнимателен настолько же, насколько был невнимателен к нему хищник, только заложивший в его сторону заострённые уши с кисточками, торчавшие в копне тёмной спутанной гривы.
Дожевав свой мелкий обед, хищник глянул в сторону не рискнувшего даже лишний раз вздохнуть тави и, ударив крыльями по воздуху, взмыл вверх. Быстро нырнул за перила и пропал, только махнув на прощание хвостом с пышной кистью.
Хотелось спросить у Айорга, с каких пор дикие фохсы начали рассекать так близко к городам, но не пришлось:
– Это питомец предыдущего Владыки,– раздалось в паре метров.– Подарили ему пару лет назад.
Слегка мотнув головой, Самаэль окончательно пришёл в себя и посмотрел в сторону говорившего.
На расстоянии одного арочного прохода стоял, мягко улыбаясь, Король богов – ещё один маленький валакх в жизни тави. Они были поразительно похожи и в то же время до жути отличны друг от друга. Самым главным было то, что склочного и порой сумасбродного Айорга он терпел без особых проблем, а вот на Василиска не мог даже смотреть без желания ударить.
Казалось бы, с чего? Это был такого же роста миловидный молодой мужчина с волосами цвета льна и глазами, напоминавшими замёрзшее озеро. У него были приятные, плавные черты лица, слегка вздёрнутый нос и приятная улыбка. В миру, выбираясь за пределы Пантеона, он предпочитал не носить, как братья и сестры, все своё облачение.
Должный бы всегда слепить своей яркостью, на неофициальные прогулки за пределами своей обители Король богов выбирался в серовато-синем кафтане с минимумом вышивки, обычных вполне штанах, да сапогах до колена. Не сафьяновых, не имевших украшений – в самых обычных сапогах, уже носивших на себе отпечаток возраста.
И тем не менее, Самаэля от него выворачивало. Они никогда прежде не общались полноценно, лишь пару раз друг друга видевшие и перекинувшиеся сухими приветствиями, но этого для впечатления было достаточно, и что-то внутри подсказывало тави, что его отношение к Королю было не безответным.
Какими бы его мысли о генерале ни были, они не мешали Первородному улыбаться так, будто Самаэль был одним из тех яростно верующих, что каждый день лобзали аккуратные руки с худыми короткими пальцами.
Слегка дёрнув бровью, тави на будущее запомнил присмотреться к рукам Айорга – готов был поклясться, что у регента пальцы были длиннее.
– Доброго дня, Король богов,– положив правую руку на сердце, левую мужчина убрал за спину и поклонился.
– Доброго дня и тебе, первый тави.– Василиск улыбнулся, сцепив руки в замок на уровне пояса.– Ясного неба и славных побед.
– А я думал, скажете «Пусть не будет тебе работы».
– Войны случаются, хотим мы этого или нет,– Король богов повёл плечом.– Я не в силах оставить мир без них навсегда.
«Потому что до бога тебе далеко»,– так и вертелось на языке. Оба знали, что в Первородных от божественного было лишь название и умение рассказать наивным верующим красивую историю, но вслух этого произносить не хотелось. Озвучь Самаэль свои мысли, они бы начали ругаться: даже, если Василиск знал и понимал суровую правду, статус обязывал его возмутиться.
– Вообще-то,– будто вдруг вспомнив что-то, встрепенулся Первородный,– это даже неплохо, что я встретил именно Вас, тави. Я бы не отказался поговорить.
Самаэль не удержался, слегка морщась, и скрестил руки на груди.
– Позвольте угадать: в разговоре будут присутствовать слова «интронация», «регент» и «завтра». Если угадал – а я угадал, то вынужден отказать.
Это было бесполезной тратой времени: Пантеон всего лишь до сих пор надеялся снискать расположение хоть у кого-то. При всей неприязни глав ведомств к регенту, они бы ни при каких обстоятельствах не стали о чём-то договариваться с Первородными, которых считали не имевшими никакого права на участие в политике. Самаэль был после ведомств вторым, с кем можно было попробовать пообщаться: армия подчинялась в первую очередь ему, а уже потом – сударю Элану.
– Как много Вы знаете о Ллвиде Верном и Магали Гесселинг?
Моргнув, тави отвлёкся от мыслей и с долей стыда обнаружил, что пропустил момент, когда Король богов подошёл к нему, оставив между ними расстояние лишь в пару шагов.
– Достаточно, я полагаю.– Самаэль надеялся, что раздражение в голосе скрыть удалось.– Как много Вы знаете об обязанностях первого тави?
Василиск на пару мгновений стушевался, не зная, как ответить, но в итоге признался, что знал не так уж и много.
– Вот как,– генерал Гринд наигранно мягко улыбнулся,– в таком случае, вынужден сообщить, что в отсутствие военного положения в стране я не сижу, покачивая ногой, и не думаю, с кем бы мне развлечься. Простите, но у меня есть ещё дела на сегодня.
Коротко поклонившись, он двинулся было дальше по ранее прерванному маршруту, но Василиск, обернувшись вслед, смог привлечь внимание, даже не повышая голоса.
– Что, если я скажу, что в истории этих двоих замешана семья Гринд?
Самаэль остановился, не сразу сумевший определить, была это нерешительность или страх.
По возвращении домой после семи лет отсутствия и после встречи с Айоргом, которого заставил признаться во влиянии на произошедшее с родителями, он поклялся сам себе, что больше не хочет знать ничего. Семья Гринд могла оказаться в родстве с Великой Птицей, но пусть бы это осталось пережитком прошлого и красивой легендой, затерявшейся где-то во времени. Ему не хотелось ещё раз почувствовать то же самое, что и в тот день, когда дядя на смертном одре отдал ему письма.
Это были письма ему, Самаэлю, которые Джанмариа Гринд писал, но не отправлял, так в итоге и копив их у себя до самой смерти. Там было о старшем ребёнке семьи, Агаларе Гринде, об Иллайе Джорхе и их сыне; о том, как однажды дождливым летним вечером, открыв дверь своего дома на стук, Джанмариа увидел нынешнего регента империи и жавшегося к нему мальчишку трёх лет на вид, и как Айорг рассказал, почему ребёнок был с ним, а не со своими отцом и матерью.
Наверное, читая эти письма, в которых дядя признавался, что врал ему про вопрос родства, что порывался, но никак не мог заставить себя всё рассказать, а затем дать возможность навестить то, что осталось от отчего дома, Самаэль должен был чувствовать горечь или печаль. Они были, но жались где-то глубоко в груди, стиснув сердце железными тисками и въедавшиеся в самое естество, а всё внимание на себя утянул страх – страх того, что ему лгали не только в этом. Страх, что лгали всегда, лгали все вокруг и лгали везде. Может быть, лгали даже о том, что он в этот раз родился Гриндом, а не кем-нибудь ещё.
Этот страх быстро перерос в нечто иное, что Самаэль до сих пор не мог описать словами, но что давало ему одну конкретную идею – он не хотел знать, если в семье было ещё что-то, что все долгое время скрывали. Ему было достаточно того, что имелось сейчас.