Заступа

Гришка спрыгнул со стола, исчез в месиве тел и вынырнул возле суетившегося за стойкой Ерофея. Они быстро переговорили, и Гришка, забрав пузатую бутыль, пошел через зал, обнимаясь по пути со всеми встречными-поперечными. Его ободряюще лупили по плечам и спине, лезли расцеловать. Следом незаметно пристроился невысокий человек в меховой одежде и маске из перьев и кожи, раскрашенной черными и белыми полосами. Судя по фигуре и плавным движениям, женщина. Рух немного напрягся. Странная парочка явно направлялась к нему. Ну и точно, Гришка подошел развязной походкой, белозубо улыбнулся и поприветствовал:
– Здрасте, с праздником вас.
– Отваливай, – буркнул Рух.
– Как ваше ничего?
– Ты не из понятливых, что ли?
– А ты Заступа местный, я знаю.
– Ерофей разболтал, – поморщился Рух.
– Хозяина не вини, – попросил Гришка. – Я ему приплатил, чтобы шепнул, если кто из местных шишек придет.
– Ага, я как раз из шишек, знаешь, которые в жопе растут.
– Наслышан я о тебе.
– А я о тебе, – фыркнул Бучила. – Можешь передо мной не юлить, я не одинокая бабенка, вашему брату не верю.
– Стало быть, знаешь меня? – прищурился Гришка.
– Я так и сказал.
– И не донесешь?
– Оно мне надо?
– А другие-то не узнали. – Гришка кивнул за спину.
– Другие дураки. А я Заступа.
Гришка посмотрел пристально, улыбнулся и сказал:
– Выпить нам надо. Я сегодня, видишь, гуляю.
– Вижу, – кивнул Бучила. – Расскажи, где можно пропадать несколько лет, а потом нагрянуть и золотишком, как навозом, сорить.
– Можно и рассказать, – согласился Гришка и наконец представил спутницу: – Это Зарни.
Женщина в маске едва заметно кивнула и сказала мелодичным и красивым голосом с незнакомым акцентом:
– Здравствуй, Тот-кто-умер-но-все-равно-жив.
– И тебе привет, Та-кто-пафосно-говорит, – вежливо отозвался Рух.
– Твой спутник под стать тебе. – Зарни перевела взгляд на скромно отмалчивающегося Василия.
– Это дочка моя, Василиса. – Бучила пихнул черта в бок. – Не будь букой, поздоровайся с дядей и тетей.
– Наше вам, – дыхнула перегаром из недр драного тулупа блудная дочь.
– Посидим? – пригласил Гришка.
– Не, спасибо, шумно тут, – поморщился Рух.
– У Ерофея есть нумера наверху, – не сдался Григорий.
– Тем более нет. В этих нумерах такое творится, а я с дитем, заразу срамную боюсь подцепить.
– Зря ты, Заступа, – обиделся Гришка. – Я ж по-человечьи хотел…
– Вот на этом и погорел, – парировал Рух. – Я такая сволочь, если со мной по-человечьи пытаются, начинаю всякую гадость подозревать. Не, спасибочки, сыт. Бутылка моя?
– Ерофей велел передать. – Гришка нехотя отдал бутыль.
– Ну счастливо. Василиса, за мной. – Рух повернулся к дверям.
– Там темно и холодно, – тихо сказала Зарни. – А в темноте и холоде прячется всякое…
– Я сам – всякое, – осклабился Рух. – И никого хуже меня тут прятаться не могет.
– Кто знает, – в голосе Зарни послышалась печаль. – Великий паук Черынь сплел паутину судьбы, и многие сегодня в нее попадут.
– Пристали как банный лист к заднице, – фыркнул, оказавшись на улице, Рух. – Ну что за народ?
– Баба у него странная, – поделился наблюдением Вася. – Пахнет чем-то…
– Бабой?
– Кровью.
– С бабами такое бывает, – похвастался знаниями женского устройства Рух.
– А еще силой. – Черт пошамкал губами, подбирая слова. – Тоска ее жрет и ненависть пополам.
– Все мы не херувимчики. – Руху, в принципе, было плевать. Сам он ничего не почувствовал. Людей много, чем от кого воняет – хер разберешь. Он сгрыз с бутылки сургуч, сделал добрый глоток и сунул посудину черту. – Пей давай, за все самое лучшее и хорошо пахнущих баб!
Василий послушно забулькал, откашлялся и сказал:
– А имя слышал? Красивое.
– Жалеешь, что себе такое не взял? Представь, черт Зарни! Неплохо звучит.
– Нерусское имя-то.
– А тебе какая печаль?
– Особенно никакой, – признался Василий. – Теперь мы куда?
– Навстречу приключениям! – Рух бодро зашагал со двора. – Держись меня и не пропадешь. Я те обещаю, если живы останемся, будет чем попов на исповеди пугать.
Празднично одетые люди шумными ручейками стекались к сельскому сходу, тащили охапки соломы, мешки сухого навоза и полные карманы зерна. Совсем скоро, как зимняя ночь окончательно напитается тьмой и звезды померкнут, чуя морозный рассвет, на площади вспыхнет огромный костер, приманивая блудные мороки. Греть покойников – древний обычай, отголосок языческого чествования обновленного солнца, когда истончается граница между миром мертвых и миром живых и души предков на короткое время возвращаются к родным очагам. Ради них и зажигают дымное пламя, бросают на угли ладан, зерна и хлеб, и люди затихают, взявшись за руки вокруг пылающего огня. Греют покойников, чтобы те остались сыты и довольны и не вздумали тревожить живых. А незамужние девки с парнями, бросив рождественские забавы, в полном молчании идут на перекрестки дорог, где хоронят самоубийц, к местам былых сеч, где трава растет на костях, к древним дубам, где в старину приносили жертвы темным богам, и там разводят костры, греют пропитанную кровью землю, чтобы покойникам было удобней лежать. Чтобы покойники не поднялись. И россыпи поминальных огней мигают этой ночью по всей православной Руси…
– На костер поглядим? – загорелся Василий.
– Да ну, скукота, – отмахнулся Бучила, продираясь сквозь веселящуюся толпу. – Че, огня не видал? Вот скажи, Василий, мы с тобой кто?
– Ну нечисть, – отозвался черт, немного подумав.
– Молодец, Вася! Рога, что ли, тебя таким башковитым делают? А нечисть чем должна заниматься в рождественскую ночь? Правильно, вредить и озоровать! Значит, и мы должны, ничего не попишешь.
– Давай церкву запалим? – взвизгнув от радости, предложил Василий.
– А ты хорош. – Бучила посмотрел на него уважительно. – Значит, романтик в душе? Но давай-ка пыл поубавь. Где это видано, чтобы Заступа церкви сжигал? Заманчиво, да народишко дикий, могут и не понять. Но зришь в корень, я тут давно одну идейку с церковью вынашиваю.
Рух рыбкой вынырнул из многолюдства и увлек черта в заметенный снегом проулок. Через две улицы замер и воровато огляделся. Никого не было. Издали доносились голоса, смех и громкое пение, за забором захлебывался лаем и царапал жерди не на шутку разъярившийся пес.