Зима 1238
Но переиграть уже ничего нельзя! И ускорившись до того, что ветер засвистел в ушах, я стремительно понесся прямо на степняков, уже подавших своих коней назад, но не способных уйти из-за напирающих со спины соратников! В груди при этом все сжимает от страха и одновременно восторга, и жажды схватки, и ярости, и чувства собственной правоты — правоты воина, защищающего свою землю! В груди зарождается настоящий рык, невольно срывающийся с губ — а в следующий миг я во всю мощь легких, бешено заорал:
— СЕВЕ-Е-Е-Е-Р-Р-Р-Р!!!
Глава 7— СЕВЕ-Е-Е-Е-Р-Р-Р-Р!!!
Пятящиеся половцы попытались использовать то единственное оружие, что сейчас им доступно — они начали стрелять по нашим лошадям, развернувшись в седлах назад. Но Бурану вражеские срезни нипочем: грудь его защищает пластинчатая броня, голову — стальной налобник! Дико заржав, конь лишь ускорил свой бег, неся меня на побелевших от страха поганых — и я еще сильнее стиснул древко рогатины, понимая, что считанные мгновения спустя столкнусь с врагами…
Какой-то храбрец решил отправить стрелу точно в мою голову — но мне повезло увидеть сосредоточенного, бледного от напряжения нукера, с усилием оттянувшего тетиву биокомпозита к подбородку, и при этом смотрящего прямо в мои глаза! Мы на мгновение встретились взглядами — и тут же по спине обдало волной смертного холода… Я скорее рефлекторно, чем осознанно, вскинул щит вверх, одновременно с тем опустив голову, и нацелил наконечник рогатины в грудь храброго стрелка…
Прочный, обтянутый кожей щит ощутимо дернулся от ударов — дважды! Еще один срезень безрезультатно, хоть и чувствительно, долбанул своим широким наконечником по броневым пластинам юшмана, заставив меня зашипеть от боли — не только замеченный мной смельчак выбрал меня целью, не только он…
А удар сердца спустя древко моего копья вдруг дернулось с такой страшной силой, что я едва удержал его в руках!
— А-а-а-а-а-а-а!!!
По ушам хлестнул отчаянный, полный животного ужаса и боли крик степняка, насквозь пробитого копьем! И тут же правой руке стало непомерно тяжело держать его древко — на рогатине повис сраженный мной враг! А всего мгновением спустя я и сам едва удержался в седле от мощного толчка: Буран врезался во вражеского, значительно более мелкого жеребца, буквально снеся его в сторону!
Раздался громкий хруст — и древко ожидаемо сломалось под тяжестью насквозь пронзенного копьем половца… Пытаться освободить рогатину никакой возможности не было — и я тут же вырвал из ножен саблю, от души рубанув ей по шее показавшего мне спину кипчака!
— Бе-е-е-е-й!!!
Справа и слева поганых дружно таранит сотня гридей, вышибая поганых из седел! А более умные и опытные дружинники, видя перед собой бездоспешных врагов, используют при атаке не скорость разгона своих жеребцов, а бьют именно рукой, нанося экономные, точные уколы. Их хватает, чтобы смертельно ранить татар, но не потерять при этом рогатину… Хотя при этом какой-то умелец да силач и вовсе сумел высоко задрать копье с телом убитого им половца!
— Бей!
Это кричу уже я, скрестив клинок с озлобившимся, развернувшимся ко мне всадником. Но успев лишь принять на плоскость сабли обрушившийся справа удар, с ответной контратакой я необратимо опаздываю: Буран неожиданно встал на дыбы (отчего испуганный подобным маневром жеребца я что есть силы вцепился в сбрую!) — и обрушил на моего противника тяжеленные передние копыта! Задним умом я понял, что целью Бурана был степняцкий конь — но одно из передних его копыт попало точно в грудь врага, вышибив его из седла!
А после победного, оглушительного ржания животного мне и вовсе отчаянно захотелось с него слезть! Ибо оно было похоже на рев какой-то потусторонней твари…
От рухнувшего слева-сверху клинка закрываюсь щитом — а ткнув саблей навстречу (малая ее кривизна позволяет наносить колющие удары, как шашке), я отчетливо ощущаю сопротивление вражеской плоти… Словно оружие стало со мной единым целым, продолжением руки! И тут же мне вновь приходиться ставить блок от размашистого, рубящего наискось удара — атака вновь следует справа! Но парировав ее, я успеваю рубануть в ответ — развернув кисть и предплечье, стремительно описав клинком короткую дугу да чуть привстав в стременах! Отточенная сталь разрубает горло обреченного поганого — и из него фонтаном бьет кровь, попав и на меня…
— Бей!!!
…Таран получился удачным — в одночасье мы ссадили на лед под две сотни поганых, потеснив назад массу остальных. Хотя бы в чем-то я был прав — нам противостоят половцы! Легковооруженные конные лучники, действительно опасные на расстояние, но без шансов уступающие нам в лобовой сшибке… Как воеводе, мне удалось в полной мере реализовать все наши преимущества — нанести внезапный для противника копейный удар, от которого степняки уйти не успели, и навязать бой на относительно узком участке речного русла, лишив врага свободы маневра!
Но если кто-то рассчитывал, что кипчаки не будут сражаться, что они не представляют гридям угрозы в сече — тот сильно заблуждался. Обреченные драться, не видя для себя спасения в бегстве, степняки яростно накидываются на нас, стремительно рубят саблями! И их легкие клинки сверкают молниями, высекая искры из брони русичей, с отчетливом треском вышибая щепу из щитов!
Свое собственное уязвимое место — открытое лицо, защищенное лишь «наносником» шлема — я вынужден из раза в раз прикрывать щитом, отвечая на атаки ворогов едва ли не вслепую. Уже дважды мне зацепили правую руку повыше предплечье — но оба раза кольчуга удержала вражескую сталь, хотя мышцы от ударов будто онемели…
В очередной раз слепо рублю навстречу — и вдруг ощущаю сильное сопротивление, от которого аж в пальцы отдало болью! И в этот же миг слышу скрежещущий хруст сломанного клинка… Чуть приопустив щит, я успеваю увидеть, что противник принял мою атаку на стальной умбон собственной защиты (не так и много щитов у половцев, но они есть)! Внутри все обрывается, леденеет; я как смог, закрываю щитом правую часть корпуса, лихорадочно нашаривая пальцами рукоять подвешенной к седлу булавы… И тут же пропускаю мощный укол в живот слева!
Кольчуга колющей атаки бы не выдержала — а вот ламеллярные пластины устояли. Охнув от чувствительного толчка, одновременно с тем я наконец-то нашарил пальцами рукоять пернача! И, сдернув его ременную петлю с седельного крюка, с яростью обрушил шипастое навершие на голову кипчака! А он как раз провалился в удар, поспешив уколоть в открывшуюся под моим щитом брешь, и не успев закрыться собственным… Булава задела висок степняка по касательной — но этого хватило, чтобы мой враг безмолвным кулем вывалился из седла под копыта своего же жеребца!
…И вновь с обеих сторон щедро сыплются удары, и вновь трещит мой щит под рубящими его клинками, и вновь я едва ли не вслепую отвечаю, нанося тяжелые удары пернача… Половцы не единожды достают мою голову — но сталь шлема и кольчужная бармица пока успешно держат их атаки. Хотя перед глазами уже все начинает плыть и темнеть, да в черепушке все сильнее шумит… И радуюсь я лишь тому, что и по правую, и по левую от меня руку на врага напирают соратники. Будь иначе, и кипчаки однозначно бы меня зарубили, обойдя с флангов — никакая броня бы не спасла! Правда, где-то на задворках сознания бьется поганенькая мысль: «отступить, дать себе передохнуть, прийти в себя»… Но в строю всадников меня крепко держит понимание того, что выйди я из схватки, и в образовавшуюся с моим уходом брешь тут же полезут степняки, нанося русичам удары с менее защищенных боков…