Секреты серой Мыши
— Я жду вашего решения три дня, — в спину ему добила баронесса.
Жан уже почти дошёл до выхода.
— И всё же, о какой сумме идёт речь? — повернувшись, от самой двери спросил он.
* * *
Нравилось герцогине требование баронессы или нет — ей пришлось принять это условие. Тем более, что она как раз накануне выдала одну из своих «засидевшихся в девках» фрейлин — двадцатипятилетнюю нескладную Элизу за шестидесятилетнего вдовца.
Более всего её заботило, чтобы девушка не оказалась слишком красивой. Герцог был всё ещё очень даже крепок здоровьем и слаб до женских прелестей. Поэтому, Жозефина строго следила за тем, чтобы в их дом не попадали миловидные особи.
Получив заверение сына в том, что «смотреть там не на что», она дала стребованную баронессой сумму и своё согласие принять Таис на должность личной фрейлины, как только та встанет на ноги.
Глава 7Хрупкая девочка металась в бреду. В краткие моменты возвращающегося сознания она слышала бормотание Марлен — доброй, простой, ворчливой кухарки, которая, по всей видимости ухаживала за ней. Раз в день заходил доктор — его тихие комментарии не оставляли надежды.
От шелестящих сквозь густое, мутное полузабытьё слов накатывало понимание, что вряд ли она сдюжит, да Таис и сама это чувствовала.
Уходить было не страшно. Страшно было оставить близких. Она жалела отца, подолгу молча сидевшего возле её кровати, прижимая к провалившимся в синеву уставшим глазам холодную узкую ладошку дочери. И даже мачеху, которая иногда, когда никого не было, заходила в комнату, и смотрела от порога на чужую для неё девочку, спасшую её сына, со смешанным, не свойственным ей чувством благодарности и вины.
Но больше всего сердце разрывалось за маленького брата. Тео, видимо, не позволяли ходить к ней. Мальчишка втихушку всё же улучал момент, проскальзывал к сестре и тихонько горько плакал, уговаривая «любименькую Таюшку» проснуться, обещая быть «самым лучшим братиком на свете» и делать «всё-всё, как она скажет».
Физическая боль притупилась и почти перестала ощущаться. Невыносимо жгучим клубком в сознании ворочались мысли о том, что отец, скорее всего, сопьётся и тоже долго не протянет. Что маленький Тео всю жизнь будет винить себя в её гибели.
Что холодная Лаура, хоть и любит сына, но как-то отстранённо, посвящая весь свой скудный запас сердечности только себе. А значит, малыша ждёт её собственная участь — судьба забытого ребёнка.
И Таис молилась. Не о себе. Не о своём переходе в сияющее, светлое доброе нечто. Она горячо заклинала все верхние силы помочь. Девушка не понимала, как такое возможно, и даже придумать не могла, но продолжала умолять. Уже не важно кого — светлые, тёмные…. Обессиленная душа стояла на краю и кричала в никуда:
— Помогите, хоть кто-нибудь!
Просите, и дано будет вам; ищите, и найдёте; стучите, и отворят вам. (Евангелие от Луки.)
* * *
Потом я долго задавалась вопросом: мне показалось, или я и в самом деле видела эту картинку со стороны? Точнее — одновременно несколько картинок из разных вселенных и времен. Это было похоже на грани зеркального шара, в каждой из которых отражались миры…
Как уходила Таис — спокойная, свободная от боли и слёз, как шла к свету по широкому лучу солнца к новой жизни.
Как плакала навзрыд Светка, вгрызаясь ночью в подушку, затыкая себе рот, стараясь не напугать своим горем дочку. Как тихо и безнадёжно поскуливала сестра, уткнувшись в Колину грудь.
Каким-то высшим силам, видимо, в этот момент и подвернулась я. И они, причудливым образом спасая меня от последствий «плохой» гибели, отвечая на призыв светлой девичьей души, перенесли Кристину Михалёву в это чужое тоненькое тело. Ну им, этим самым силам, видней. Хотя осознала это я гораздо позже.
* * *
А в моём далёком родном мире шёл дождь. На ухоженном городском кладбище под зонтами стояли люди в траурных одеждах.
— Эх, такая молодая, и инфаркт, — сокрушённо вздохнул Валерий Палыч, — шестидесятилетний владелец сети дачных магазинчиков, с которым мы сотрудничали практически с первых дней, с самого зарождения нашего производства.
— Хорошая была девка. Умная, добрая, сердечная. — тихо сказал Сергей Леонидович — наш крупнейший поставщик и отличный дядька, практически перешедший уже в категорию друзей.
— Да, — в тон ему отозвалась Лидия Петровна, — и небо плачет.
Лиза тоже тихонько плакала, прижимая к губам платочек.
Светлана обнимала её и молча, не мигая смотрела на мою фотографию.
— А ты знаешь, я верю, что у неё всё сейчас хорошо, — вдруг сказала она.
Сестра подняла на неё зарёванные глаза.
— Точно тебе говорю — она мне приснилась и успокаивала. — продолжила подруга, — Только на себя не похожа внешне, но точно она. Уговаривала не горевать.
— И мне снилась, — глаза Лизки стали совсем круглыми и она от изумления аж перестала плакать, — такая молоденькая девушка. А я не поверила. Что-то говорила про завещание, что на всякий случай недавно составила, и что квартиру мне отписала. Я ещё переживала, что тут такое… А мне всякий бред снится — даже рассказывать не хотела.
— Точно, — настала Светкина очередь округлять глаза, — а мне всё про бизнес твердила. Я её зову, кричу, мол, начерта мне тот бизнес такой ценой, а она смеётся, рукой машет. Поцелуй мне с ладошки послала, как она всегда это делала, и ушла.
Народ вокруг начал прислушиваться к разговору.
— А что, говорят, дом-то этот сгорел? — осторожно спросила Татьяна Васильевна.
— Помогли, — со вздохом ответил Коля, поправляя венки на свежем холмике.
— Это как? — переспросил Сергей Леонидыч.
— Да к бабке не ходи — деревенские спалили. Нечему там было ещё загораться. И в полиции сказали, что всё указывает на поджог. Только не найдут крайних — зуб даю. Они деревню от «плохого» дома спасали — не сдадут поджигателей. Одно не понятно, чего молчали? Почему раньше про слухи об этой… чёртовой развалюхе не рассказали?
— Да говорили, — отозвалась Света, — только Крис насмерть упёрлась — очень уж ей место понравилось. Всё отшучивалась, что ерунда это, мракобесие, да и хибару она всё равно снесёт. Не успела.
Размазывая по дороге жёлтую глину, подъехал автобус. Народ, поддерживая друг друга и обходя лужи, медленно потянулся к нему и к стоящим поодаль машинам.
Всё это было потом. А пока мне ещё только предстояло разбираться в сложившихся обстоятельствах, осваивать саму мысль о том, что я — больше и не я вовсе и смиряться с чужим телом, которое, в данный момент, болело и с большим трудом дышало.
Я лежала в темноте с закрытыми глазами, пытаясь собраться с мыслями и пребывая в безграничном недоумении от всего происходящего.