Лукавый Шаолинь

— Это ничего не меняет. Совсем ничего.
    
6
Веренское мотосообщество жило особенной жизнью, отличной от повседневной. Это была сплоченная масса людей, готовых постоять друг за друга в любой ситуации. При встрече мотоциклисты всегда улыбались и махали друг другу.
Если кто-то остановился на обочине и возился с байком, ему обычно предлагали помощь. Дорога сближает, и многие прекрасно общались вне фестивалей или тусовок. Аварии и несчастные случаи с собратьями расстраивали всех. Однажды байкеры решили стать донорами крови. Нет, в то лето не было зафиксировано никаких серьезных происшествий. Просто они поняли, что хотят помочь.
— Почему-то считается, что мотоциклист — это грубый волосатый мужик, который любит только асфальт и свой байк, — сказал мне Шадов. — Но пора развеять этот миф. Мы тоже способны на искреннее сострадание. И хотим быть полезными.
Где-то около пятидесяти байкеров собрались в тот день рядом со станцией переливания крови. Затем, не обращая внимания на ужас медсестер, громко топая берцами, они вошли прямо в кабинет заведующего.
— Что вы ели сегодня? — спросил тот обреченно, искренне надеясь, что сможет отделаться от непрошеных доноров.
— Ничего! — бодро отрапортовал Шадов.
— А не свалитесь? Надо было выпить сладкого чая, — в голосе заведующего так и звучала надежда.
— Мы — как кони, только железные, — усмехнулся байкер.
И они легли на кушетку, а потом с недрогнувшими лицами наблюдали за колбой, в которую лилась их кровь.
Я не отличалась такой стойкостью и вздрогнула, когда мне перетянули руку жгутом, а потом вставили тонкую иголку. Помню, Эля боялась сдавать кровь почти до обморока. Она бы никогда не смогла стать донором.
— Поработай кулаком, — попросила медсестра.
И только это помогло мне отвлечься от той удушающей нирваны, которая накрыла с головы до ног. Расслабление, сладкий холод в венах от физраствора и острое удовольствие от потери крови. Через десять минут я поняла, что не выдержу этого болезненного кайфа.
— Расшнуруйте ее, а то сейчас потеряет сознание, — крикнул Вайшнавский.
Через несколько минут я вышла из забытья, и сама реальность казалась мне болью. Теперь я понимала, почему раньше так популярно было кровопускание. И почему столько людей готовы сдавать кровь как можно чаще. Ради этой слабости, граничащей с космической невесомостью.
Это было так похоже на сладкое удовольствие от вхождения в светлую зону.
Покачиваясь, я вышла в холл. Меня поддерживала медсестра. Она же подала стакан воды и участливо сказала:
— В первый раз так со многими. Или кайф, или слабость. Впрочем, сдавать кровь — очень полезно. Особенно пожилым. Сразу давление приходит в норму. А вы, байкеры, оказывается, совсем не такие, какими вас представляют.
— Мы просто хотим попробовать в жизни абсолютно всё, — тихо сказал Шадов, уже успевший сдать кровь.
От полагавшихся на обед денег байкеры отказались, а шоколадки отвезли в детское отделение онкологического центра. Я с улыбкой наблюдала за этими волосатыми мужиками, которые смущенно протягивали сладости малышам. Ребята смеялись и приникали к окнам, чтобы посмотреть на мотоциклы.
— Вот выздоровеете — покатаем, — пообещал им Шадов.
— Я умираю, — вдруг сказала лысая девочка с голубыми до прозрачности глазами.
И никто не смог ей возразить. Я расцеловала всех детей, чтобы не встречаться с ними взглядом. Да, большинство из них не выживут. Умрут в страданиях, которые лишь немного облегчает светлая зона, в которой находится больница.
И мы не сделали почти ничего, потому что наша кровь — лишь ничтожная капля в море страданий и боли. Байкеры сдавали ее прежде всего для собственного самоутверждения. Чтобы попробовать в жизни все, как заметил Шадов.
И поэтому я не могу смотреть вам в глаза, маленькие люди. И поэтому ухожу в свой мир, где светит солнце и можно быстро ехать на мотоцикле, обняв любимого.
Мы прошли по коридору, пахнувшему мертвечиной. И уже рядом с выходом Шадов вручил мне серебряный набор — браслет, кольцо и серьги. Иней в серебре. Я почувствовала, что, наконец, нашла свое счастье. Мою серебряную иголку в стоге житейского сена.
Наступал Серебряный Самайн. Еще не Черный и не Красный. Но Серебро так и склоняет к предательству. В тот день я поклялась, что буду сама принимать решения. И никогда не предам того, кого люблю.
Тогда я еще не знала, как же быстро нарушу свое обещание.
Случилось это в конце августа, когда становится тоскливо, потому что осень стоит на пороге. Уже похолодало, и я куталась в косуху Шадова. Мы мирно сидели на лавочке у моего подъезда, когда он вдруг спросил:
— Иней, я тебе нравлюсь?
— Конечно, разве ты еще не понял?
— Подумай, почему.
— Наверное, потому что даешь мне ощущение свободы и драйва.
— Это так, но сам я не так свободен, как кажется.
— Ты женат? — мне неожиданно стало скучно. Что-то нечто в этом роде я и предполагала.
Шадов рассмеялся:
— Нет, конечно. Я и не могу жениться.
— Вот и хорошо. Я тоже не собираюсь замуж. Так что же еще такого страшного ты можешь мне рассказать?
— Я лучше покажу. Дай руку и постарайся не закричать.
Но он ничего мне не показал, потому что к нам подошли Кеша и Гоша. Вернее, подбежали. Даже в темноте я видела, какой злобой горят их зеленые глаза.
— Мы очень долго ждали, когда это закончится. Но вы… Вы перешли все границы, — закричал Гоша.
А Кеша цепко взяла меня за руку и оттащила от Шадова:
— Ты с ним спала? — резко спросила она меня.
— Нннет, — ответила я, заикаясь от испуга. Но уже в следующий момент взяла себя в руки. — Успокойтесь. Сейчас всех соседей разбудите своими криками. Что я такого криминального сделала? Мне уже есть восемнадцать, я имею право встречаться, с кем захочу.
— Одного не понимаю: или ты извращенка, или лгунья, или непроходимая дура, — холодно сказала Кеша.
— Его возраст ничего не меняет!
— Моя дочь решила стать гбшной подстилкой! — закричал Гоша.
— Вайшнавский работает в органах. А точнее — в КГБ, сейчас уже ФСБ, не суть, — уже спокойнее продолжила Кеша. — Ты правда не знала? Просто мы не можем понять, это наивность или испорченность. Мало того, что замутить с мужиком— ровесником твоих родителей, так еще и с сотрудником КГБ, который мучил твоих родителей. И был инициатором того, чтобы нас расстреляли за измену Родине.
Какой бы я ни была злой, в тот момент мне стало смешно:
— Господа журналисты, по-моему, вы пьяные. Сегодня в редакции был корпоратив, не так ли?