Увечный бог. Том 2

И тут ее осенило. Не было больше напряжения в скулах. Дозор даже как будто выглядел моложе.
Йедан Дерриг, ты прекрасен.
Со всех сторон доносился плач – шайхи и летерийцы скорбели по павшему князю. Йан Товис закрыла глаза и погрузилась в этот звук.
Добро пожаловать домой, брат.
 
Глава двадцатая
«Мы стояли и смотрели, как по широким ступеням катятся тела. Полгорода было объято пламенем, а перепуганные рабы тащили из усадеб чумные трупы и сваливали их в огромные кучи. Фонарщики, обмотавшись шарфами, поливали кучи маслом и поджигали. Вскоре над всей округой поднялись черные дымные столбы, словно ноги исполинских демонов.
Канал был тоже завален трупами, и какой-то мальчишка-оборванец решил перебежать его вброд, чтобы не толкаться на мосту. Увы, на середине он провалился. Мгновение, и последнее, что мы увидели, – это его ладошку, отчаянно тянущуюся к небу. Потом пропала и она.
Почти всех изуродованных, сморщенных младенцев прикончили – отчасти из сострадания, отчасти из-за глупого стыда. Впрочем, для стыда хватало и весомых поводов, никто бы не стал с этим спорить. Животные ушли, небеса опустели, вода осквернена, и там, где раньше был рай, теперь царило запустение. По нашей праведной воле.
Последние два политика упали, вцепившись друг другу в глотки. Вокруг них тут же столпились горластые лизоблюды и профессиональные апологеты, искавшие выхода, хотя никакого выхода не было. Скоро все они захлебнулись в собственных фекалиях.
Ну а мы прислонили окровавленные пики к основанию поваленной статуи, что стояла напротив той широкой лестницы, присели на обломки и стали обсуждать погоду».
Рассказ Садакара 
«Падение Индераса»
Солнце село. Мальчик наконец проснулся и поплелся в лагерь к хундрилам. Руки у него были согнуты, как будто он в них что-то нес. Он слышал женские крики, а кто их не слышал! Хундрилы все до единого собрались у шатра, тогда как остальное войско полудохлым зверем готовилось к очередному ночному переходу. Мальчик остановился и прислушался. В воздухе пахну́ло кровью.

Военный вождь Голл слышал родовые муки жены, и от этих криков его переполнял ужас. Можно ли представить нечто более жестокое? Производить на свет дитя – в таком мире. Клянусь Падением Колтейна, разве мало слез было пролито? Разве недостаточно мы носим шрамов?
Хотелось завернуться в шкуры и ничего этого не замечать, но Голл не мог шевельнуться. Тело будто умерло, и душа сиротливо сжалась внутри. Кто сейчас стоит рядом с умирающей матерью? Шелемаса, последняя из женщин-поплечниц. И ни дочерей, ни сыновей с женами. Даже меня там нет. Впервые я не присутствую при рождении своего ребенка – последнего ребенка.
Щекой Голл ощутил острие ножа.
– Если ты прямо сейчас не пойдешь к ней, – прошипела ему на ухо Джастара, – я прикончу тебя.
Я не могу.
– Клянусь, такого труса убить не жалко. Слышишь меня, Голл? Твои вопли заглушат все звуки, даже крики твоей жены. Или ты забыл, что я семак? Я превращу эту ночь в бесконечную пытку. Ты будешь просить о пощаде, но не получишь ее!
– Ну же, давай, женщина.
– Разве не должен отец встать на колени перед матерью в момент рождения? Не должен ли он преклониться перед силой, которой не обладает? Не должен ли он смотреть в глаза любимой и увидеть в них незнакомую, ужасную мощь – мощь, которая не видит его, нет, но которая заглядывает в душу? Не должен ли мужчина ощутить себя посрамленным? Только не говори, Голл, что не желаешь присутствовать при этом – в последний раз! Иди и будь свидетелем!
Сглотнув, он посмотрел на Джастару. Нож проткнул щеку, уперся в скулу. Теплая струйка потекла по подбородку, коснулась уха.
– Этот ребенок не мой, – прошептал Голл.
– Твой и больше ничей. Неужели ты не понимаешь, глупец? Это последний ребенок хундрилов, последний из «Выжженных слез»! Ты, Голл, наш военный вождь. Он должен родиться и увидеть твое лицо. Как ты смеешь лишать его этой почести?
Ему стало трудно дышать. Где мне взять силы, чтобы сделать то, что она требует? Я… столько потерял. Ничего не осталось.
– Это последняя ночь, Голл. Хоть на сей раз поведи себя как вождь. Как муж. Как отец.
В шкурах слабо завозилась чья-то дрожащая рука. Не моя ли? – удивился он. – Да, моя. С кряхтением Голл поднялся и посмотрел на Джастару. Та убрала нож.
– Мой сын… был счастливцем, что нашел тебя.
Ее глаза расширились, лицо побледнело. Джастара отшатнулась.
Голл откинул шкуры и потянулся к ремню с ножнами.

Заслышав крики роженицы, Бадаль с другими детьми направилась к шатру. Рядом плелся Сэддик. Их тянуло туда, будто воздух за вдохом.
Армия готовилась к маршу. Бадаль не верила, что солдаты сумеют подняться и снова отправятся в пустоши. Она не понимала, откуда они черпают силу, что за стальная воля у них в глазах. И не понимала, отчего они так смотрят на нее, на Сэддика, на других детей из Змейки. Как будто мы святые. Как будто мы дар свыше. Хотя на самом деле это они – дар, потому что теперь детям не придется умирать в одиночку. Мы можем умирать на руках этих мужчин и женщин, которые стали нам отцами и матерями.
А в лагере хундрилов на свет был готов появиться еще один ребенок.
Родильный шатер окружили вооруженные воины. Бадаль увидела труп лошади неподалеку и встала на него.
Дети повернулись вслед за ней, ведь они знали, что сейчас будет. Бадаль посмотрела вниз на Сэддика; глаза его блестели.
Бадаль кивнула ему.
– Есть мама в этой ночи…
Воины повернулись к ней. Выхода нет, им придется ее услышать. Она поделится с ними единственным, что у нее осталось. С чего все началось, тем и закончится. Больше у меня ничего нет и никогда не было. Слова.
    
– Есть мама в этой ночи,
В пустыне из снов,
Под звездами, что ослепли,
А солдаты должны шагать
Следом за нею по мертвой тропе
Мимо трупов, оставленных позади,
Истиной этой связаны мы.
Поднимая глаза, над собой
Она видит бескрайнее небо.
Идите за ней и узрите чудо,
Чудо рождения.
Есть мама в этой ночи,
Что ведет за собою детей.
О чем вы попросите у нее,
Когда проснется рассвет?
Что вы потребуете,
Что бы она вам дала,
Если б могла отдать?
Есть мама в этой ночи
Для детей, пропавших во тьме.
Бадаль видела обращенные к ней лица, но не могла понять, что они выражают. И она едва помнила, какие слова произнесла только что. Опустив глаза, она увидела, что Сэддик кивает: он запомнил их все, будто сложил в мешок к остальным игрушкам. Когда он повзрослеет, то запишет эти стихи, каждую строчку, а однажды его – поэта, певца историй и повествователя песен – встретит незнакомец.