Ненавижу тебя, сосед

—О, кого я вижу,— скалится, неприятно кривя рот, всё ещё бухой.— Всеобщий любимчик, мечта любой барышни.
У него заплетается язык, речь невнятная. Противно, терпеть не могу пьяных.
Кое-как поднимается, шарит рукой по полу и поднимает бутылку вина. Хлопает пробка, Никита принюхивается, морщится и делает большой глоток. На столике смятая пачка сигарет, банка-пепельница и зажигалка.
—И правда, точно такая же зажигалка,— хмыкает Обухов и плюхается в одно из кресел, как зритель в кинотеатре себя ведёт, только попкорна не хватает.
Но я знаю, что внутри этого расслабленного дурачка кроется человек, готовый в любой момент ринуться и разнять нас с Никитой. Не собираюсь проливать кровь — знаю, если сорвусь и нарушу обещание, данное Ясе и Илье, не смогу остановиться. У меня много планов на будущее, и выкинуть несколько лет на тюрьму нет желания.
—Ник, а мы всё знаем,— дурачится Илья, принимая огонь на себя.— Ловко ты камеры расставил. Такой ракурс удачный, я аж залюбовался. Тебе бы в кинооператоры, в производители порно. Говорят, в Будапеште и Праге огромный рынок, езжай, тебе понравится.
Никита осоловело смотрит на Илью, медленно ресницами хлопает, что-то сказать пытается, но снова замолкает. В его состоянии нужно время, чтобы сформулировать мысль.
—Ты-то куда лезешь?— устало откидывается на спинку дивана, ладонями лицо растирает.— Что вообще ты понимаешь? Что вы вообще все понимаете?
И снова длинная пауза, кажущаяся вечностью. Но мне надоедает эта молчанка и я спрашиваю:
—Чего тебе не хватало, а? Яси? Это из-за неё?
—Яся,— криво усмехается и растирает ладонью лицо. Бутылка накреняется, из неё выливается вино прямо на брюки Никиты, но тот этого не замечает. Говорит: — Яся — хорошая девочка, такая чистая. Мне очень понравилась. Но куда мне до святого Демида Лаврова, да? До гордости универа, сына вузовского спонсора, капитана футбольной команды и просто отличника? Хоть вывернись из шкуры, а замечают всё равно только тебя.
И мне бы поверить Никите, что действительно она ему понравилась, что правда хотел себе, но я не дал, но не могу. Не верю, что этот кусок дерьма способен на что-то светлое. Способен любить. Тот, кто любит, никогда не опозорит так сильно девушку, которая ему дорога, которую хочет добиться.
—Тебе что, народной любви не хватает? Иди учиться на артиста, ещё не поздно,— я присаживаюсь на край журнального столика, тоскливо осматриваю гостиную, прокуренную и захламлённую последствиями возвращения пьяного Никиты домой.
Вон сброшены книги на пол, там валяется помятый журнал, пульт лежит у ножки дивана, а телевизор висит криво. Пахнет перегаром, табачным дымом и крепким одеколоном. Я иду в кухню, распахиваю окно, пытаюсь впустить хоть немного свежего воздуха.
—Я ненавижу тебя, Демид. Ненавижу,— Никита не орёт, он говорит это с угрожающим спокойствием.— Рожу твою видеть не могу.
—Так зачем мучил себя, смотрел?
Но Никита не слышит меня, он на своей волне. Удивительно трезвеет, из последних сил, и речь уже разборчивая, ясная:
—Яся ваша, она… скорее инструмент. Отличный повод тебе насолить. Я надеюсь, никто не поверил, что я прямо до одури в неё втрескался?
Он смеётся, и выглядит в этот момент жалким.
—Помнишь, Лавр, как ты возле столовки её зажимал?
В памяти появляется этот момент, и я действительно ничего не замечал, кроме Синеглазки, поверить не мог, что она опять в моей жизни появилась. Злился, бесился, варился в обиде и злобе, а главного не заметил.
—Ты был там?
—Ага,— усмехается.— Хотел подойти, но ты так увлёкся девчонкой, ничего вокруг не видел. А потом дело техники разузнать, кто такая. Дятел мне очень помог, накопал, где она жила, откуда приехала, где училась. Ну и я же не идиот, у меня память отличная. Вспомнил, кто такая — девочка с синими глазами, которой ты столько бредил.
Не знаю, каким трудом даются ему эти слова, но он всё-таки заканчивает мысль и устало закрывает глаза. Выдохся.
—У тебя план созрел?— подталкивает Илья мысль Никиты.
—И отличный. Закрутить с ней и мучить Лавра этим, бесить. Чтобы его драгоценная Синеглазка на глазах крутила с другим, другого полюбила и вечно перед глазами маячила, только…
—Только ничерта у тебя не вышло.
—Оказалось, у вас любовь-морковь,— смеётся, словно ничего глупее в жизни не слышал.— Что ты в ней, Лавр, нашёл? Она же скучная.
—Зато ты весёлый.
Хмель ещё гуляет в крови Никиты, делая его откровеннее, лишает тормозов. Ему нельзя пить, тогда он может любые секреты выдать врагу. И я этим бессовестно пользуюсь — мне нужно, чтобы он сам всё выболтал, дальше уже дело за малым.
—Камеры, конечно, уже лишними были,— сокрушается Илья, бросая на меня быстрый взгляд из-под полуопущенных ресниц.— Всё-таки девчонку жалко.
—Ну, она могла не выбирать Демида,— пожимает плечами.— Всего-то. Но было весело, такой сюрприз.
Он смеётся и снова делает большой глоток вина. На бледном лице пятна лихорадочного румянца. Как бы Никита не выпендривался, он нервничает, и это хорошо.
—А вообще, Лавр, меня от тебя тошнит,— выплёвывает, вытирая винные капли с губ и по новой заводит свою песню: — Все тебя любят, чуть ли не молятся. Звезда. А я что? Чем я хуже? Почему должен всё время в твоей тени быть? Знаешь, сколько девчонок со мной знакомились только для того, чтобы к тебе ближе быть? Куда не пойдёшь, кругом: «А почему Демида нет? А Лавр придёт? А можешь ему номерок передать?» Жаль, что тебя из команды не выперли, очень жаль.
—Ты бы проспался, идиот,— с сожалением в голосе замечает Илья и, кивнув своим мыслям, прячет телефон в карман. Я знаю, что делал Обухов всё это время — снимал на телефон тайком, потому и уселся в кресло напротив Никиты. Не знаю, что будем делать с этой записью, но пусть будет.
Никита закуривает, положив руку на спинку дивана, молчит.
—Это от тебя меня тошнит,— признаюсь и наливаю стакан воды, жадно пью, но в горле такой комок отвращения, что насилу несколько глотков получается сделать.
Никита, решивший вылить на меня всё своё дерьмо, говорит:
—Я вообще не понимаю, за что такому голодранцу, как ты, всё должно было на голову свалиться. Чудесное обретение папули, да не абы какого, богатого. Это ж надо. Лучше бы ты в своей глуши остался, да там под забором и сдох вместе со своей вирусной мама…
И вот тут я не могу удержаться. Все обещания летят к чёрту. Если бы он не трогал маму, если бы только он её не трогал. Только не её.
Торпедой лечу вперёд, но Обухов быстрее — он будто был готов к моему срыву: бросается вперёд, наперерез, сбивает меня с ног, как заправский регбист. В солнечном сплетение вспышка глухой боли, а перед глазами кровавые пятна.
—Она не виновата, что заболела,— хриплю, когда Обухов всё-таки оттаскивает меня в сторону.— Она была в тысячу раз чище и лучше такого говна, как ты. Ты подонок, тварь. Не смей её трогать, даже касаться не смей!