Обещания богов

Бивен сразу заметил белый воротничок, врезающийся тому в шею. Священник среди цыган? А почему бы и нет. Это место не было ни трудовым лагерем, ни концентрационным.
— Простите, отец мой.
Он отступал назад, пока не нашел кочку поустойчивее, и посторонился, давая пройти служителю церкви.
— Спасибо, сын мой, — изрек тот низким простуженным голосом.
— Что вы им принесли? — поинтересовался Бивен из чистого любопытства.
Священник засмеялся с видом напускного смирения, раздражившим Бивена. На его взгляд, нет ничего лицемернее церковника, который прощает все, но не мирится ни с чем.
— О, ничего особенного. Еда, одежда. — Священник осуждающе покачал головой. — Их держат здесь в самой великой нужде.
— Вы хорошо их знаете?
— Кого?
— Цыган.
— Я помогаю им вот уже двадцать лет! На дорогах, под мостами, в полях — я прихожу к ним, где бы они ни были.
В свои лет пятьдесят мужчина сохранил очень черные волосы — настоящая грива апача. На кончике носа у него сидели большие очки, которые, казалось, тянули все лицо вперед, как упряжка тянет телегу. А главное, у него была длиннющая изогнутая страусиная шея, над которой располагалась внушительная пасть.
Бивен задумался. Он еще не решил, что делать с Тони. Но он не собирался упускать такой след. Надо рыть дальше и собрать сведения об этих ловари.
Возможно, маленький священник — прекрасный случай узнать о них побольше, и не откладывая. Учитывая, как глубоко он увяз, Бивен готов был поверить, что сам Бог свел его с этим попом на одной дороге.
Рефлекторно он достал свое гестаповское удостоверение — у него не было желания разыгрывать дружескую беседу.
— У меня есть к вам несколько вопросов.
Священник пошевелил плечами, показывая, что у него тяжелая ноша.
— А с этим нельзя подождать несколько часов? Сейчас я должен передать эту поклажу моим друзьям.
«Моим друзьям»? Полудохлым цыганам, которых он время от времени снабжает дырявыми шмотками и просроченной жратвой? В ожидании, пока доберется до своего домика викария и набьет брюхо во славу Младенца Иисуса?
Бивен, пересилив скверное настроение и чувство горечи, заставил себя улыбнуться — и даже слегка поклонился в знак капитуляции:
— Конечно.
— Тогда давайте увидимся ближе к вечеру в моей приходской церкви. Храм Святого Петра, в квартале Моабит.
    
135
Даже алкоголь в конце концов стал ее утомлять. Мерзкий вкус сахара и фруктов, ожог, который больше ничего не обжигал, тошнота, поднимающаяся из глубины горла… Эти слишком тяжелые, слишком насыщенные запахи лишали ее последнего подобия чувств. Что до радостей опьянения, о них и говорить не стоило. Уже давно Минна стремилась лишь отключиться, и только. Не веселая и не грустная, она искала лишь полного отсутствия, отстранения, нирваны в сточной канаве.
Когда Бивен во второй половине дня вернулся на виллу, она едва понимала, что он говорит. Нетерпеливый, взвинченный, эсэсовец велел им одеваться: его новый след набирал очки. Никто не шевельнулся. Симон принимал в шезлонге солнечную ванну. Минна пребывала в прострации на диване, с которого даже не сняла прикрывавший его белый чехол.
Бивен рассвирепел и заорал на всю виллу, благо стены из железобетона и пустые пространства отлично отражали голос. В конце концов они задвигались. Казалось, история с цыганами привела Бивена в состояние неудержимой активности. Он швырнул Симону в голову куртку и приказал Минне надеть что-нибудь поприличнее — та была в купальнике.
И вот они оказались в самом сердце рабочего квартала Моабита, у входа в жалкую церквушку. Тяжеловесная, приземистая, обветшалая, она казалась закрытой: створки входной двери были связаны толстой веревкой. У самых стен разрослись чахлые сорняки, вместо свинцовых рам и традиционных витражей окна были закрыты кусками картона.
Сам вид этой церкви выражал все безразличие, чтобы не сказать враждебность, которое нацисты питали к христианской вере. Под небом Берлина не было места для двух богов. Католикам и протестантам для выживания предлагалось следовать единственному правилу: сидеть тихо. Например, заткнуться, когда стерилизовали цыган или без разбора уничтожали евреев.
Внутри — та же разруха. Никакого освещения. Кособокие скамеечки для молитв, казалось, прислонялись друг к другу, чтобы не упасть. Свечи были воткнуты прямо в песок. Помосты гнили у покрытых влагой стен. В нефе витал запах гипса и селитры, как будто время, упадок и запустение в конце концов обратились в плесень.
Минна заметила несколько божьих овечек — женщин, — которые молча молились. Эта часовня не нуждалась во фресках, изображающих восхождение на Голгофу, — она сама была крестным путем, агонией, на которую тяжело было смотреть.
Священник вышел к ним из-за алтаря.
— Что поделать, — пошутил он, — это не совсем Людвигскирхе [176], но сам Христос всегда проповедовал смирение.
Минна сочувственно улыбнулась. Какое-то хлопанье заставило их поднять глаза. Пользуясь дырами в крыше, на хоры залетели голуби.
Бивен представил их друг другу.
— Пойдемте ко мне в дом, — предложил священник.
Они двинулись по центральному проходу. Сквозь пропитавшую все вокруг влажность пробивался запах ладана. Мелочь, но Минна сразу почувствовала себя лучше. С самого детства она любила этот жженый аромат — утешительная атмосфера церковной службы, пения, кадильниц. Даже общее впечатление вдруг стало приятнее. Все окружение казалось куда более приемлемым во фруктовом свете сумерек, проникавшем сквозь трещины этой развалины. Неф купался в прозрачной ясности иконы, такой же загадочной, как сокровище в глубине склепа.
Они зашли в большую комнату с серыми оштукатуренными стенами, вся меблировка которой состояла из покосившегося шкафа и простого деревенского стола.
Маленький человечек предложил им рассесться за столом. Скрюченный, как школьник над тетрадкой, сухой, как ивовый прутик, он носил сутану сомнительной свежести и огромные, как олимпийские кольца, очки. Его голова словно расцветала на длинной шее подобно цветку кактуса, а руки были постоянно сложены, как для молитвы — или же как у того, кто с радостью предвкушает вкусную трапезу.
Минне было интересно, что это за новый «ключевой элемент» Бивена. Эсэсовец ничего не пожелал объяснить. Она решила не настаивать: единственное, что она могла с профессиональной уверенностью в нем распознать, — это невроз навязчивого состояния. И грех было бы на него злиться — у нее самой и у Симона был тот же диагноз.