Обещания богов

— В конце концов, — заметил Бивен, — Германия уже сталкивалась с такого рода выродками.
В тридцать девятом году все в Берлине еще помнили имена серийных убийц, мелькавшие на первых страницах.
— Нет, гауптштурмфюрер, — неожиданно прервал его Пернинкен. — Вы говорите о том, что уже кануло в прошлое. Сегодня Германия под контролем. Даже мысль, что какой-то монстр может творить, что ему заблагорассудится, в самом центре рейха, совершенно недопустима. Мы сильная, совершенная нация. У нас нет права на ошибку. Следует разобраться с этой проблемой, пока она не взорвалась… в общественном пространстве.
На этот раз Франц щелкнул каблуками в знак полного согласия — за пятнадцать лет упорной добросовестной службы он все-таки обзавелся полезными инстинктами. Однако он продолжил, возможно опять ступая по лезвию.
— Еще одно, — рискнул он, — мне было бы безусловно полезно встретиться с полицейским офицером Максом Винером, который…
— Исключено. Я ведь вам уже объяснял, Бивен. В этом деле Винер оказался не на высоте. О нем следует забыть.
— Слушаюсь, обергруппенфюрер.
— Я даю вам три дня и ни одного больше, чтобы найти виновного. С надежными доказательствами его вины. И я не желаю больше ни единой жертвы, понятно? Не вынуждайте меня отстранять вас от расследования.
Франц владел языком гестапо. Перевод: Не вынуждайте меня отправлять вас в концлагерь. Или ликвидировать.
Разговор был окончен. Бивен отсалютовал вышестоящему офицеру, вскинув правую руку и так гаркнув «Хайль Гитлер!», что его было слышно за три кабинета. Он уже взялся за дверную ручку, когда Пернинкен снова заговорил:
— И последнее. Когда вы точно установите личность виновного, я требую, чтобы вы представили мне как можно более подробный рапорт.
— Разумеется.
— Я хочу сказать: до того, как вы его арестуете.
— Простите?
— Я хочу узнать, кто это, до его ареста, понятно? — Видя, что Бивен молчит, Пернинкен добавил: — В этом деле необходимо принять максимум мер предосторожности. Повторяю, вы и не представляете всей важности этого расследования. Рейхсфюрер СС Гиммлер не спускает с нас глаз!
    
24
С 1933 года гестапо размещалось в здании Школы декоративно-прикладного искусства на Принц-Альбрехтштрассе. Великолепные помещения; в главном холле шла анфилада сводов, достойная кафедрального собора. Лестница из тесаного камня, увенчанная перилами с балясинами в духе Ренессанса, вела на верхние этажи. Бывшие мастерские живописи и скульптуры отныне были отданы на откуп мелким старательным чиновникам, в чьи служебные обязанности входили доносы, пытки и смерть.
Шагая по коридорам третьего этажа, Бивен слышал за дверями перестук пишущих машинок. Контора трудилась вовсю, как любое обычное учреждение.
В рядах гестапо встречались разные типы: тупицы (много), садисты (меньше, чем можно было ожидать), ленивцы (большинство), а также немало чистосердечных служак. Эти нашли себе пастуха и с блеяньем следовали за ним, образуя черное, тупое и опасное стадо.
Но у этих людей было нечто общее: они смаковали власть. Все они наслаждались, хватая невиновного или просто требуя документы у прохожих. Еще несколько лет назад эти парни подыхали с голоду и пили из водосточных труб. Теперь они безраздельно царили. Они были хозяевами. И ради этого вполне можно было спустить в унитаз любые угрызения совести.
Бивен не был исключением из правила. Наоборот, как бывший головорез и ныне действующий убийца, он отлично себя чувствовал в доме 8 по Принц-Альбрехтштрассе. Здесь образовался отдельный мир, недоступный голосу человечности, жалости или сочувствия. Мир жестокости, где бандиты были лучшими учениками.
— У тебя еще в уголке губ осталось.
Бивен поднял голову: его заклятый враг Филип Грюнвальд стоял на пороге своего кабинета. Настоящий привратник с усами как у кайзера, похожий на фехтовальщика или любителя французского бокса начала века.
— Что?
— Разве ты только что не отсосал Пернинкену?
— Да пошел ты.
Бивен прошел мимо придурка, чувствуя, что тот провожает его взглядом, как дулом «Маузера K98». В гестапо все были врагами. Этого требовала сама система: атмосфера всеобщей подозрительности распространялась и внутри их собственных стен. Каждый следил за коллегами, как и они за ним. Здесь царил дух соперничества и гнетущего недоверия.
Среди обычных врагов всегда находились один-два, которых следовало особенно опасаться. Так, целью жизни Грюнвальда, альтер эго Бивена, занимавшего соседний кабинет, было убрать конкурента. Он наверняка даже завидовал, что тому поручили это расследование. Что за мудак.
Разговор с Пернинкеном подтвердил его опасения. Это дело таило в себе опасность. Помимо убийств и личности жертв, было еще что-то, категорически не подлежащее обнародованию.
Бивен не был уверен, что ему достанет ловкости канатоходца для такого рода подвигов. Например, чтобы вычислить преступника, не имея представления о его мотивах. Или же составить портрет жертв, не возбудив подозрений у их ближайшего окружения.
Все это отдавало глубоко ему претившей изощренностью. Но он безусловно выполнит свою задачу. Он принесет Пернинкену имя убийцы на блюде, как принесли голову Иоанна Крестителя царю Ироду.
И все это было лишь проходным этапом, предварительной ступенью. В счет шло только последующее, его награда. Перевод в вермахт или в войска СС. Война, фронт, Франция…
    
25
Номер его кабинета был 56 — он так и не понял почему. Светлый паркет, лакированные картотеки, двухтумбовый письменный стол: комфорт бюрократа. Это помещение каждый день напоминало ему, что основная часть его работы — составлять отчеты, в чем он был не очень силен. Что до Динамо, с ним все проще: он был практически безграмотным. К счастью, у них имелся молодой секретарь Альфред, немного более продвинутый: на него и взвалили грязную бумажную работу.
Бивен уже собрался усесться за стол, когда услышал за перегородкой глухие звуки и взрывы смеха. Он тут же вышел и без стука открыл дверь в кабинет, который делили двое его подручных.
Динамо дурачился, изображая бег с корзиной для бумаг на голове и вытянув одну руку вперед, как слепой.
— Чем ты тут занимаешься?
Динамо не торопясь снял свой головной убор. Альфред, который изо всех сил старался выглядеть солидным членом команды, прыскал в кулак.
— Я рассказывал про чемпионат СА. Как я бежал стометровку в противогазе, из-за которого не видел дорожку.
Одна из его любимых баек. Спортивные соревнования СА: забег на скорость в противогазах, бросание гранат… Когда Хёлм начинал паясничать на эту тему, он всегда добавлял, что самым тяжелым испытанием был вечерний пивной конкурс.