С тобой навсегда
— Это ваше полное имя — Петер Фолькер... А какое основное? Как называют вас друзья?
— Можете звать меня Петер, — вижу, бровь его удивленно ползет вверх; после вчерашнего вечера пантомимы и клоунады он совсем не рассчитывал услышать что-либо членораздельное и понятное ему. — А как — вас?
— Хорошо, Петер! А меня зовут Люба. Или Любаша — как вам больше нравится! — я улыбаюсь ему; я, конечно, не вижу, как выглядит моя улыбка со стороны, но мне хотелось бы, чтобы улыбка получилась солнечной: этот Петер очень симпатичный, и вполне понятно мое желание понравиться ему.
— Любаша — красивое имя! — кивает Петер.
Он, кажется, несколько смущен.
Я снимаю косынку, вешаю на крючок:
— Что же мы стоим в прихожей? Я принесла вам завтрак. Вы, конечно же, хотите есть.
— Да. Я бы не отказался... — он улыбается мне в ответ. — Честно говоря, я собирался уходить. Чужая квартира... Но не знал, как быть с ключом.
— Уходить? — я взглядываю на его левое бедро. — А как ваша нога? В порядке?
— Немного болит, — он морщится. — Но можно терпеть. Можно даже ходить не хромая.
Я включаю духовку (какое это, вероятно, убожество в его глазах!), выкладываю на противень несколько бутербродов с сыром и ветчиной. Ставлю на огонь чайник.
Петер с интересом глядит на меня, возвышается посреди кухни. Сегодня я замечаю, что он высок. Да, когда он стоит, он очень высок.
— Садитесь, пожалуйста, Петер.
Он послушно садится на табурет.
— Простите... Наверное, мне все-таки следовало уйти, оставив ключ под ковриком. Я доставляю вам лишние хлопоты.
— Ничуть. Вы как будто озадачены чем-то. Да?
— Немного... вчера вечером вы не говорили по-немецки.
Я оборачиваюсь:
— Да, не говорила. Точнее, не хотела говорить по-немецки при этом человеке.
— Он не ваш муж?
— Нет, Боже упаси!
Петер вздыхает — как бы с облегчением:
— Знание немецкого — это ваша тайна?
Я пожимаю плечами:
— Пожалуй, не для всех. Моя мама — из семьи советских немцев. Я не афиширую это.
Лицо Петера становится напряженным. Он не понимает чего-то важного.
А я круто меняю тему разговора:
— Хочу, чтобы была ясность, Петер. К великому сожалению, это мы вчера сбили вас.
— Вы? — он на миг задумывается. — А мне показалось вчера... Эти странные объяснения вашего друга.
— Вы неправильно поняли его, — выкручиваюсь я. — Он просто дурачился. Он шутник по природе.
Петер глядит на меня тепло:
— Хорошо, что все обошлось. Представляю, скольких страхов вы натерпелись!
— Да, было! — я вспоминаю, как обливалась над ним слезами. — А можно спросить вас? Что вы делали в том районе в столь поздний час?
— О, здесь нет тайны! — Петер оживляется. — Я по профессии врач. Раньше некоторое время занимался гипнозом. И русские друзья попросили меня полечить одну женщину. Мы приехали к ней, я провел сеанс. Потом ужинали. Задержался немного.
Я удивлена:
— Они не предложили вас проводить?
— Предложили, конечно! И даже очень настаивали. Но я сам отказался. Не хотел утруждать людей. К тому же люблю ходить один по незнакомым городам. Чувствуешь себя первооткрывателем. Есть в этом что-то волнующее.
— Есть, конечно... Вы — лирик. Однако все могло очень худо обернуться!
— Не обернулось же! — возражает Петер. — Даже наоборот...
Я не уточняю, что он имеет в виду, говоря «наоборот», но, кажется, догадываюсь. Об этом нетрудно догадаться, если видеть, с каким удовольствием Петер глядит сейчас на меня.
Пока я готовлю легкий салат из томатов, бутерброды доходят до нужной кондиции. Одновременно закипает чайник.
Я приглашаю гостя к столу. Достаю из корзинки, что принесла с собой, столовые приборы, салфетки.
Составляю Петеру компанию.
Он рассказывает немного о себе. Он приехал в Петербург несколько дней назад на съезд отоларингологов. Петер — врач-сурдолог (сурдология — наука о глухоте). Родом он из Гамбурга, но сейчас, после воссоединения Германии, живет в Лейпциге, где организует собственную клинику. Есть, конечно, немалые трудности, особенно финансовые, но это ничего. Главное, дело движется... А сегодня у него интересный день (Петер посматривает на часы): в одиннадцать на съезде выступает с докладом академик Генералов из Самары...
Петер спохватывается — ему неловко за этот жест (с часами); будто он торопится оставить мое общество, — а это совсем не так.
Петер замолкает и внимательно глядит на меня. У него светлые волнистые волосы и темные брови; ярко-синие глаза.
— Что же вы замолчали? — спрашиваю его.
Он отводит глаза в сторону:
— Вот подумал сейчас: я поеду слушать доклад, вы — тоже куда-нибудь...
— Да, на работу.
— А встретимся ли мы еще?
— Это будет зависеть от нас, — я улыбаюсь обнадеживающе.
Веселые искорки загораются у него в глазах:
— Вы имеете в виду — попаду ли я еще к вам под колеса?
— Нет, что вы! — вздрагиваю я. — Лучше уж тогда нам не встречаться.
Не встретиться больше — его не устраивает. Я вижу: тень пробегает у него по лицу. Но Петер больше не развивает тему. Он обращает внимание на другое:
— У вас интересный выговор.
— Да, я сама замечаю. Но у нас все говорят так. А вам он как представляется?
Я боюсь, что он сейчас заговорит о провинциализме. Но у Петера Фолькера другие ассоциации:
— Старинный какой-то. Я словно разговариваю с Маргаритой Фауста.
— Очень даже может быть, — мне приятно сравнение. — Посудите сами: язык почти в полной изоляции больше двух веков — со времен императрицы Екатерины.
— Это очень романтично! — оценивает Петер. — Есть в этом какое-то очарование.
— Спасибо, Петер, но вы явно хотите мне польстить, — я держу дистанцию, которую он, мне кажется, хочет сократить. — Но, принимая во внимание вчерашние события, я не заслуживаю доброго отношения с вашей стороны.