Стальная Крыса идет в армию

— Когда? — спросил я.
— Чуть больше трех веков назад. Тебя интересует точная дата?
— Да нет, пожалуй, это лишнее.
Мы поморгали, тупо глядя друг на друга. Что бы еще почерпнуть из этого кладезя историко-химической мудрости? Только Мадонетте пришел на ум верный вопрос:
— Скажи-ка, ИРИНа, у тебя есть какие-нибудь догадки насчет этого происшествия?
— Тысячи, милочка. Но излагать их не вижу смысла — необходимо собрать побольше данных. Пока могу сказать, что мы в начале шахматной партии и вариантов ее исхода — миллионы. Однако могу назвать несколько цифр. Вероятность случайного взрыва — ноль процентов. Вероятность того, что взрыв связан с похищением, — шестьдесят семь процентов. Дальнейшее — в ваших руках.
— То есть?
— Попробуй рассуждать логически, cher Джим. Вы мобильны, тогда как я, фигурально выражаясь, прикована к рабочему месту. Я могу давать советы и сопровождать вас в виде рации, но основное решение принимать вам.
— Какое еще решение? — (ИРИНа подчас просто невыносима.)
— Я дам вам новый тахиметр. Если пойдете с ним в указанном мною направлении, то сумеете обнаружить находку.
— Спасибо. — Я протянул руку и выключил ИРИНу. — Похоже, и впрямь надо решать. Кто пойдет по следу? Только не отвечайте хором, лучше дайте высказаться мне, потому что я — самая главная Крыса. У меня такое чувство, что настало время прореживания наших рядов. Я заявляю, что Мадонетта дальше не пойдет. Она была нужна как солистка и бесподобно справилась с этой ролью. Но гонка по ледяным пустыням за сумасшедшими любителями подсовывать мины вековой давности — не для нее.
— Поддерживаю Джима, — высказался адмирал Стинго.
— И я. — Флойд не дал Мадонетте возразить. — Это и впрямь работенка не для тебя. И не для Стинго.
— А разве не мне решать? — прорычал Стинго в классической адмиральской манере.
— Нет, — охладил его я. — Если хочешь нам помочь, лучше всего сделать это прямо здесь. Оборудовать базу. Итак, решение принято, все возражения отклоняются. Демократию я признаю лишь в тех случаях, когда она меня устраивает.
Адмиральский оскал сменился обычной улыбкой. Стинго был слишком сообразителен, чтобы упрямиться.
— Согласен. Мой срок годности для оперативной работы давно истек. Это подтверждают больные кости. Мадонетта, пожалуйста, уступи нажиму истории со свойственной тебе грацией. Тебе это не нравится, но ты киваешь? Вот и прекрасно. В дополнение к услугам любезной ИРИНы я позабочусь о том, чтобы специальный корпус предоставил вам все необходимое. Вопросы?
Он развернулся вместе с креслом и обжег нас взглядом, но мы промолчали. Он удовлетворенно кивнул. Мадонетта подняла руку:
— Теперь, когда все решено, можно кое о чем вас попросить? Из разговоров с девочками я узнала, что здесь очень любят музыку «Крыс», и…
— …и нельзя ли дать последний концерт перед развалом группы? О чем разговор?! Все за!
Все весело загомонили, только Стинго приуныл, вспомнив, что его инструменты обратились в горстку молекул. Но умница Мадонетта еще раз блеснула предусмотрительностью:
— Я порасспрашивала девочек. Говорят, тут очень миленький камерный оркестрик. Есть и симфонический. Думаю, хотя бы один инструмент для Стинго подойдет.
— Любой! Хоть все! Только спустите меня с цепи.
— И с этой минуты я видел вокруг только счастливые лица. Благодаря чудесам современной медицины, заботливому уходу, а также лошадиным дозам болеутоляющего и изрядной порции горячительного для Стинго мы смогли дать концерт в тот же день. Дневной — поскольку ночь на этой планете равнялась двум нашим суткам и не стоила того, чтобы ее дожидаться.
На стадионе мы увидели настоящее столпотворение. Нас встретили бурей восторга, и всем, похоже, было наплевать, что Стинго выступает без костюма и в инвалидном кресле. «Стальные Крысы» давали последний концерт и хотели, чтобы он запомнился надолго. Естественно, все милитаристские и жлобские песни пришлось из репертуара выкинуть. Мы начали выступление с нежного, мягкого блюза:
 
 
Голубой мир,
 
Для тебя я пою.
 
Голубой мир,
 
Слышишь песню мою?
 
Голубой мир,
 
Помоги мне, молю.
 
Голубой мир.
 
 
 
Вот мы здесь
 
И не можем уйти.
 
Вот мы здесь,
 
Перекрыты пути.
 
Голубой мир.
 
 
 
Жизнь была нам мила,
 
Нас планета звала и манила.
 
Вниз ракета несла,
 
Под лучи голубого светила.
 
Как посадка легка!
 
Как прекрасно, как здорово было!
 
Голубой мир.
 
 
 
Не вернуться назад,
 
И навеки здесь должен остаться я.
 
Наша жизнь — это ад
 
На дне колодца гравитации.
 
Голубой ми-и-и-и-ир…
 
 
В тот день мы много раз пели на бис, а покидали стадион предельно вымотанные и счастливые, как настоящие артисты, потрудившиеся на славу. Потом я улегся на койку, но перед этим не удержался и посмотрел, сколько мне еще осталось.
 
Все еще семь суток. Все еще неделя. За этот срок мой закадычный друг адмирал Стинго вполне успеет намылить шею кому надо и получить противоядие.
Опуская голову на подушку, я, кажется, улыбался, чего не делал уже двадцать два дня, если мне не изменяет память. Так отчего же все-таки я не могу уснуть? Почему лежу неподвижно, уставившись во тьму? По-моему, ответ очевиден.
Пока не наступит счастливый миг, когда я нажму на поршень шприца и введу себе противоядие, я не смогу забыть о том, что смертельная отрава ждет своего часа.
Спокойной ночи, Джим. Баюшки-баю…
  
Глава 22
 
То ли я лежебока, то ли адмирал в обычной жизни трудоголик… А может, и то и другое. Ибо к тому времени, как я явился пред его очи, он успел в одиночку подготовить все до малейшего пустяка. Комкая список, он бубнил над грудой снаряжения. Заслышав мои шаги, поднял глаза, помахал рукой и разделался с последним пунктом.
— Вот тебе новый рюкзак. Почти все, что в него напихано, может сгодиться, а это распечатка описи. Надо думать, в синтезаторе ты таскал много чего незаконного, даже, наверное, смертоносного. Можешь выковырять, когда я уйду. ИРИНа собирает новый тахиметр. Скоро подойдет Флойд… А вот и Мадонетта! Просим, просим!
Стинго удалился со всей грацией, какую только допускали костыли. В комнату впорхнула Мадонетта — воплощенное обаяние — и взяла меня за руки. Затем, обнаружив, что одними рукопожатиями чувств не выразить, ласково поцеловала меня в щеку. Мои руки машинально раскинулись для объятий, но сомкнулись в пустоте, так как она уже выскользнула и опустилась на кушетку.
— Эх, Джим, как бы я хотела пойти с тобой… Но знаю — это невозможно. Ужас до чего неохота возвращаться в тесный, душный офис.
— Мне будет не хватать тебя. — Я надеялся, что это прозвучит спокойно и ровно, однако со страхом поймал себя на слезливо-елейном тоне. — То есть всем нам, конечно.
— А мне — вас. Не все было гладко, но ты всегда держался молодцом.
Должно быть, я залился румянцем, настолько тепло и нежно звучал ее голос.
— И вообще, в моей жизни еще не бывало таких приключений. И мне совершенно не хочется возвращаться к папкам, заседаниям и запертым окнам. Даешь работу на свежем воздухе! Как тебе эта мысль?
— Отлично, отлично, — покивал я.
Мне ее уже не хватало. Не знаю, чем бы все это кончилось, если б не вошел Флойд — жизнерадостный до тошноты.
— Доброе утречко! Денек — в самый раз для экспедиции. Мадонетточка, милая ты наша спутница и товарищ по оружию, здравствуй и, увы, прощай. Работать с тобой было одно удовольствие.