План битвы (СИ)

— Иди уже, — стонет она.
Блин, ну что мне остаётся? Отступаю.
— Дядь Ген, ты, если что, завтра врача вызови, ладно?
Он кивает.
— А если температура сбиваться не будет, скорую вызывай.
Дома я сажусь в кресло у тумбочки и погружаюсь в раздумья.
— Егор, ты чего, грустный такой? — беспокоится мама. — Ты как себя чувствуешь?
— Нормально, мам, задумался просто, а так не грустный, всё в порядке. Может, подустал немного, сегодня же на работу ходил.
— Ну, как так можно! Тебе же сказали в постели месяц лежать.
— Нет, это не совсем так, — качаю я головой. — Лежать нельзя, двигаться надо.
— То-то я вижу, выглядишь, как тень отца Гамлета. Давай, мой руки, ужин заждался тебя уже.
Я плетусь на кухню и получаю тарелку окрошки. Маме вроде её нельзя, но она иногда позволяет себе некоторые вольности.
— О, какой квас у тебя нынче шикарный!
И действительно, янтарный, с резким, ядрёным хлебным вкусом. Я лью из запотевшего кувшина шипящую жидкость цвета мёда на мелко порубленную горку овощей и зелени. Вместо колбасы отварная говядина, отлично.
Соль, ложка сметаны и немного горчицы, настоящей, от которой дыхание сводит. Вот он апофеоз вечера, сметающий тревогу, негатив… Надеюсь, Цвет примет верное решение. И Наташка, очень хочется верить, придёт в себя и выйдет из ступора, в который её батя загнал или она сама себя туда загнала…
— Егор, слушай, — говорит мама. — Представляешь, этот друг, оказывается никакой не друг и не товарищ.
— Ты про кого, мам? — не врубаюсь я.
— Про Гену твоего Рыбкина.
— И что с ним?
— Так этот мальчик, оказывается, его дальней родственник, и он его хотел от суда как-то прикрыть.
— С чего ты взяла, мам? — как бы удивляюсь я.
— Мне тётя Клава сказала. Она всегда в курсе всего, будто не знаешь. А ей вроде сам Рыбкин признался, только очень просил никому не говорить.
— Ну, я смотрю, она именно так и поступила, да?
— Да ладно тебе, — машет рукой мама. — Мне-то она доверяет, знает, что я никому…
Ну-ну, совершенно никому…
— Так вот, мальчик этот, вернее, парень уже… он участвовал в групповом ограблении с бандой, в общем. Или в краже какой-то. В общем, какое-то серьёзное преступление. И теперь состоится суд, где будут решать, что с ним делать — сажать или условно. Они всей ватагой ещё кому-то там бока намяли. Вот Рыбкин и придумал друга для Наташки и её заставил врать. Поэтому она и нервничала так. Бестолковый, да?
— Почему? — спрашиваю я, будто с удивлением.
— Ну, как почему? Потому что этот друг подозрительный на Наташу тень наводит, ставит её чистоту под сомнение, понимаешь? Репутацию портит. Ей же даже ещё восемнадцати нет, а она уже с парнем… тесно общается.
— Подумаешь, какие-то дворовые сплетни, — машу я рукой. — От них ни горячо, ни холодно. Ну, посудачат кумушки у подъезда и успокоятся, тем более, причина их тревоги оказалась выдуманной.
На это мама ничего не отвечает, а продолжает плыть по волнам своих мыслей:
— А я ещё удивилась, думаю, как так, бегала-бегала за тобой, а тут вдруг раз и жениха привезла!
— Да куда бегала-то? — качаю я головой, удивляясь скорости работы легендарной тёти Клавы.
— Бестолковый ты, Егор. Совсем ребёнок ещё. Бегала за тобой хвостиком, куда ты, туда и она. А ты даже и не заметил…
После ужина звонит телефон. Это Большак.
— Привет, дядя Юра.
— Привет, Егор, как дела?
— Норм… Более-менее. Расскажу при встрече.
— Хорошо, — соглашается он. — Я вот по какому делу, ты в торговый поступать не передумал? А то мне звонил сегодня председатель приёмной комиссии, тобой интересовался.
— Нет, конечно, не передумал. Как же я буду необразованным? Надо учиться. Что надо сделать?
— Да, ученье — свет. Сходи сам завтра к одиннадцати часам и отнеси документы. Сфотографироваться не забудь, понял?
— Так точно, понял.
На следующий день я иду в филиал торгового, а, вернувшись, набираю ноль-семь, чтобы позвонить по междугороду.
 
— Здравствуйте, в кредит можно звонок заказать?
— Куда звонить будем?
— В Ташкент.
— Говорите номер.
Я диктую.
— Кто ответит?
— Да, кто ответит.
— Ожидайте в течение часа.
Ждать приходится минут сорок, и отвечает Айгюль.
— Салом, Айгюль — приветствую её я.
— Привет, Егор! — обрадованно отвечает она. — Ну, ты как там, идёшь на поправку?
— Да я уже здоров, — похваляюсь я. — Могу вагоны разгружать.
— О, правда? Приезжай тогда, нам грузчики всегда нужны.
— Так вот, я как раз и собираюсь. Что скажешь? Помнишь, ты мне интересное такое предложение делала?
— Я? — хмыкает она. — Тебе?
— Ага…
— Помню, конечно. Да, с нашей стороны всё в силе. Ещё что-нибудь нужно будет?
— Обязательно. Во-первых, на тебя взглянуть.
— Хм, — шуточно надувает она губки, я не вижу, но хорошо представляю. — Взглянуть только?
— Нет, дорогая моя, не только, ещё я хочу…
— Ладно-ладно, я поняла, не говори, — смеётся она. — Дядя с тобой захочет поговорить, я думаю.
— Отлично, я буду очень рад повидаться.
— Хорошо. Знаешь уже, когда прилетишь? Надо же гостиницу заказать.
— Я сначала в Москву полечу, а оттуда уже к вам. Долго в столице быть не планирую, но точных дат ещё не знаю, так что оттуда звякну и уточню.
Мы прощаемся и я ещё раз заказываю межгород. Теперь звоню Скударнову. Его по моим расчётам уже должны были выписать, поэтому нахожу в записной книжке его домашний номер и называю оператору. Соединяют быстро, минут через десять.
— Здравствуйте, Даниил Григорьевич, это Егор Брагин, мы с вами вместе…
— Егор, — смеётся он. — Я не мальчик, конечно, но маразма у меня пока нет. Думаешь, не помню тебя?
— Ну это я так, на всякий случай, — тоже смеюсь я. — Как у вас дела? Как понимаю, можно вас с выпиской поздравить?
Мы несколько минут болтаем. Я сообщаю, что в ближайшие дни планирую быть в Москве и хочу его навестить. Он реагирует вполне оптимистично, и я обещаю позвонить, когда буду в столице.
После этого я звоню Куренкову и сообщаю, что готов вылетать, за что получаю его похвалу и обещание забронировать билет и гостиницу прямо на завтра. Всё или нет?
Нет, конечно, далеко не всё. Надо ещё с Платонычем вечерком помозговать, как вывести на чистую воду Суходоева и как в новых обстоятельствах быть с Цветом. Я, конечно, ход конём сделал, но на самом деле рвать с ним все отношения не хочу. Да у меня и планы на него кое-какие имеются.
Ладно, дам ему время осознать, кто я ему и кто он мне. Вот именно так, как Владимир Семёнович поёт… С кухни льётся приглушенный голос, магнитофон крутит плёнку:
Он был мне больше чем родня— — Он ел с ладони у меня, А тут глядит в глаза — и холодно спине. А что ему — кругом пятьсот, И кто там после разберёт, Что он забыл, кто я ему и кто он мне!
Звоню Рыбкиным. Трубка не берётся. Тогда звоню Гене на работу. Он оказывается там.
— Дядя Гена, как дела?
— Да, так, с переменным успехом, — сообщает он. — Лежит пока. Температура ночью тридцать девять была, сейчас тридцать семь. Скорую вызвать не позволила.
— Ну, а сейчас участкового-то вызвал?
— Вызвал-вызвал, пойду через минутку, скоро придёт уже.
Какого хрена, это что за температура вообще…
— Ну давай, потом созвонимся.
Подумав, решаю, что надо сходить на фабрику. Сегодня же бюро у нас, но это после смены. Галя у меня молодец, надо будет её тоже куда-нибудь пристроить со временем, отлично работает девка. Всё у неё чётко, по полочкам, по бумажечкам.
Сообщаю директору, что уезжаю.
— Надо командировочное выписать? — спрашивает он.
— Не нужно, — отвечаю я. — Я же на больничном, а проверки никакие мне не страшны, мне ещё восемнадцати нет, могу спокойно бороздить просторы страны без командировочного.