Всегда только ты (ЛП)
Он улыбается мне, проводит ладонью по моей руке, словно убеждаясь, что мне тепло. Словно он не понимает, что он — живая печка, источающая комфортный жар.
— Kalops, — отвечает Рен.
— Kalops.
— Ага, — чмокнув меня в макушку, он постукивает ложкой, чтобы скинуть с неё жидкость, и откладывает в сторону. — Шведское говяжье рагу. Рецепт моей мамы.
— Как так получилось, что я не знакома с твоей мамой? Или с твоим папой, если на то пошло?
Что-то в глазах Рена делается замкнутым, и он отворачивается к кастрюле с варящимся картофелем.
— Папа — онколог, жонглирующий огромным количеством дел одновременно. Мама была весьма занята с Зигги с тех пор, как я подписал контракт. В последние несколько лет ей приходилось тяжело, и маме не нравится оставлять её одну. Зигги какое-то время была… в опасном состоянии. Думаю, моя мама так и не оправилась от этого.
— Почему она не может просто взять Зигги с собой на игру?
Рен вздыхает.
— Ты же видела её, Фрэнки. Выйти в тихую закусочную — это практически весь контакт с внешним миром, который она сейчас может выдержать. Какофония места вроде арены буквально вызовет у неё нервный срыв.
Я знаю, что он не разбрасывается такими терминами впустую. Одно из многого, что мне нравится в Рене — это то, что он с умом выбирает слова, верит в силу и ответственность речи.
Люди наплевательски используют термин «нервный срыв», но в отношении аутизма это весьма специфичное выражение. В случае сенсорной перегрузки срывы иногда выглядят так, будто у взрослого человека случается истерика, или же он впадает в кататонический ступор. Тело и разум делают всё возможное, чтобы остановить ошеломительный поток стимулов — это эмоциональные шлюзы, ментальный переключатель, когда в мозге случается короткое замыкание от избыточного потока информации. Срыв — это механизм выживания.
— Ну, я понимаю, — говорю я Рену. — Ты знаешь, что во время матчей я ношу беруши, — моё бедро неприятно покалывает, и я слегка пошатываюсь. Чтобы не грохнуться и не заставить Рена обделаться в штанишки от беспокойства, я хватаю стул от его кухонного островка и опускаюсь на него. — Но всё равно тебя наверняка расстраивает, что твои родители не приходят.
Я провожу мысленный подсчёт членов семей, которых видела на играх Рена. Фрейя, старшая, которая приходит с качком, у которого синие как Карибское море глаза и чёрные волосы — кажется, его зовут Эйден. Райдер и Уилла, конечно же — они приходят чаще всего. Затем старший брат, Аксель, который приходил один и выглядел так, будто проглотил нечто кислое. Мы не были представлены друг другу. Я просто видела его издалека, когда он неловко обнял Рена и ушёл. А что остальные?
— У тебя же миллиард братьев и сестёр. Никто из них не может побыть с Зигги, чтобы твои родители пришли на игру?
Нет ответа.
— Твои братья и сестры вообще знают, почему ты играешь под номером 7?
Всё его тело напрягается. Я вижу, как дёргается его кадык, когда он сглатывает.
— Мне просто нравится семёрка.
— Хрень собачья, Зензеро. Это же в честь твоей семьи. Семь братьев и сестёр, так?
Которые почти не приходят на его игры. В какой же реальности статус профессионального хоккеиста делает тебя белой вороной в семье?
Словно проследив за моим ходом мысли, Рен пожимает плечами, открывает духовку и заглядывает внутрь. Оттуда вырывается вспышка сладких и коричных ароматов, но прежде чем я успеваю заглянуть, он захлопывает дверцу обратно.
— Бергманы — не хоккейная семья.
— Вы же шведы, ради всего святого. Хоккей изобрели в Северной Европе.
— В Новой Шотландии, горошинка.
Я давлюсь практически ничем, если не считать абсурдности того, что слетело с его языка.
— Прости, как ты меня только что назвал?
Рен улыбается, выключая конфорку под рагу и накрывая его крышкой.
— Мне нужно уменьшительно-ласкательное обращение к тебе. Пробую разные варианты.
— Эм. Как насчёт Фрэнки? Отлично сгодится.
— Пфф, — Рен сокращает расстояние между нами и встаёт между моими ногами. Эти тёплые мозолистые ладони проходятся по моей шее, зарываются в волосы, массируют ноющие мышцы. — Ты же называешь меня милыми словами.
Я постанываю, когда он задевает напряжённое место. Мои глаза сами собой закрываются.
— Итальянское слово, обозначающее корнеплод. И плохо завуалированная отсылка к брутальным викингам-мародёрам. Как-то не очень по-любовному.
— Да и не обязательно по-любовному, — тихо говорит он. — Просто это должно быть моё обращение к тебе… голубка.
— Неа.
— Черничка.
— О нет.
— Ягнёночек.
Я приоткрываю один глаз и бросаю на него взгляд.
— Ты безнадёжен.
— Мы оба это знали, — он вновь прижимает губы к моему лбу в долгом поцелуе. — Ты на моей кухне, — шепчет он, приподнимая мой подбородок, чтобы наши взгляды встретились. — Ущипни меня.
Я стискиваю небольшой кусочек кожи на его боку. Только кожи, ибо на этом торсе жир не водится.
— Ой! Фрэнки, я же образно выражался.
«Упс».
— Прости. Я буквальная девчушка, Зензеро, — я хватаю его за бёдра и притягиваю ближе. — Дай поцелую, чтоб не болело.
Запустив руки под его джемпер, я дрожу от восторга, когда мои ладони проходятся по гладкой тёплой коже, по мышцам его живота.
Из горла Рена вырывается низкий, сдавленный звук.
— Фрэнки…
— Шшш. Я не буду заходить слишком далеко.
Я замечаю крошечное покраснение там, где я ущипнула. Наклонившись, я прикасаюсь губами к его животу, затем медленно прокладываю дорожку к местечку чуть повыше бедра. Это ощущается до нелогичного сексуальным. Ну типа, это его живот. Я целую его бо-бо.
Но потом его пальцы вплетаются в мои волосы, и он беспомощно подается бедрами навстречу.
— Аккуратнее, а то глаз мне выколешь этой штуковиной, — я снова целую его в живот и накрываю ладонью внушительные очертания эрекции под этими грешными спортивными штанами.
Рен со стоном отстраняется и сгибается, упёршись ладонями в колени и делая глубокие медленные вдохи. Совсем как после спринта на льду. Видеть, что я так на него влияю, приносит странное удовлетворение.
— А ты опасна, Франческа.
Я улыбаюсь ему и похлопываю по спине.
— Ну наконец-то до тебя дошло.
***
Набив животы потрясающей стряпнёй Рена, мы устроились на диване и смотрим «Чувство и чувствительность». Хью Грант стоит на экране напротив Эммы Томпсон, и оба они одеты в одежду эпохи Остен. Хью в роли Эдварда Феррарса, пытается поговорить с Эммой Томпсон, которая, конечно же, играет Элинор. Но он ужасно неловок. Я не могу представить, кому ещё лучше удаётся очаровательная неловкость, чем старомодному Хью Гранту.
С другой стороны, Рен со своим очаровательным задротством тоже весьма хорош.
Рен слегка меняет позу, снова переплетая наши пальцы и нежно сжимая. Никогда не настолько крепко, чтобы сделать больно моим суставам. И это хорошо, потому что они и сами по себе предостаточно пульсируют.
Последние два дня я пыталась игнорировать тот факт, что мой базовый уровень дискомфорта поднялся до надоедливой боли и ощущению окоченелости. У меня не должно быть вспышек. Биопрепараты и кортикостероиды в низких дозах, которые я принимаю, обычно хорошо работают. Если надвигается вспышка ухудшения, я буду в бешенстве. К сожалению, тут ничего не поделаешь, остаётся лишь сидеть и ждать. И поудобнее устраиваться в объятиях Рена, зевая.
Мои веки закрываются сами собой, но не потому, что мне скучно. Фильм великолепен. Он завладел моим вниманием. Мне нравится сравнивать фильм с тем, что я читаю для книжного клуба, и подмечать, где они позволили себе художественные вольности. Но правда в том, что расписание команды сказывается на мне. И меня выматывает то, что я весь день терплю дискомфорт и боль разной степени, а также стараюсь справляться с рабочей нагрузкой и общением.
А потом я оказываюсь в объятиях рук Рена. И его ног тоже. Тут так уютно. Я невольно испытываю сонливость, расслабляясь на массивном диване в его гостиной. Сизая обивка из мягкого льна. Мягкие, но в то же время упругие диванные подушки. Его крепкая грудь, согревающая мою спину, и вес его рук, успокаивающий даже лучше утяжелённого одеяла.