Российские спецслужбы. От Рюрика до Екатерины Второй
Но даже после того, как Толстой выполнил все щекотливые поручения Петра, Тайная канцелярия не была распущена. Для ее работы дела всегда находились, и работы было хоть отбавляй [247]. Так, 8 августа 1718 года с борта боевого корабля царь писал Толстому: «Мой господин! Понеже явились в краже магазейнов ниже именованные, того ради, сыскав их, возьми за караул». Далее император в подробности расписывал, где искать «воров», как вести следствие, какие ставить вопросы, и прочее [248].
Е. Анисимов отмечает, что с «образованием Тайной канцелярии наметилось географическое распределение дел между ею и Преображенским: колодников по Петербургу и окрестностям велели присылать в Тайную, а из Москвы и центральных губерний России — в Преображенский приказ, который стал называться канцелярией. В 1718 году в Москве А. И. Ушаков создал, по заданию Петра, филиал Тайной канцелярии — ее Контору, которая разместилась на Потешном дворе в Преображенском. Деление сыска на два ведомства оказалось временным. Осуществляя реформу управления, Петр предполагал передать политический сыск Сенату. 15 января 1724 года царь указал: „Следующиеся в Тайной розыскной канцелярии дела важные решить, а вновь, подобно прежде бывшим (колодников и дел), присылаемых ни откуда не примать, понеже оставшиеся за решением дела отослать в Правительствующий Сенат и с подьячими... Царь хотел усилить в Москве значение филиала Сената — Московской Сенатской конторы. Она воспроизводила структуру «большого» Сената в Петербурге. Преображенская канцелярия должна была, по примеру Тайной канцелярии в Петербурге, перешедшей в Сенат, стать Конторой розыскных дел Московской конторы Сената. Однако реорганизацию сыска по плану царя из-за его смерти в 1725 году так и не провели. Думаю, что в неисполнении указа царя виноваты сами сенаторы, которые тянули с приемом бумаг от Тайной канцелярии и явно не желали взваливать на свои плечи новое и очень сложное поручение. Петр же, занятый другими делами, их не понукал, да к тому же и сам был непоследователен — приказывал вести в канцелярии новые дела» [249].
А, может быть, царь, составив распоряжение о реорганизации политического сыска, передумал заниматься этим делом в силу каких только ему понятных причин? Быть может, Петру Алексеевичу, как натуре деятельной, хотелось, чтобы реформированию подверглась каждая клеточка государственного механизма, но такой монстр, как спецслужбы — его вполне устраивал и в первозданном виде? Что могло не понравиться, например, царю в самой механике политического дела: оно «всегда начиналось с извета (доноса). То мог быть чей-то подслушанный разговор, чье-то слово, вырвавшееся в минуту раздражения, даже чья-то шутка; главным доказательством вины считалось собственное признание обвиняемого, главным методом расследования — пытка. Если Уложение царя Алексея Михайловича ее как-то ограничивало, то в петровских застенках она была безгранична — пытали до тех пор, пока не сознается; когда несчастный, наконец «сознавался», его пытали снова, требуя, чтобы назвал сообщников, а когда полуживой он с дыбы выкрикивал чьи-то имена, названных тотчас хватали — и политическое дело разрасталось. Тут работали профессионалы, у них были специально разработанные инструкции: рекомендовалось, например, прерывать пытку, чтобы дать ранам затянуться: истязание по затянувшимся ранам было уже вовсе непереносимо. Многие умирали на пытке, а оправдательных приговоров Приказ практически не знал. Если не казнили смертью, то увечили, клеймили (порохом, который поджигали на лице по форме клейма, чтобы навечно держалось) и ссылали на каторгу — всегда вместе с семьей — в разные концы страны, чаше на Север, а всего чаше в Сибирь. Сосланные шли пешком сотни верст (и умирали в пути). Шли немые, безносые (если не смертная казнь, то урезание языка, вырывание ноздрей), искалеченные кнутом, шли вместе с малыми детьми и стариками. Шли, пугая своим видом жителей городов и деревень, мимо которых проходили» [250].
Все по принципу: «Вор должен сидеть в тюрьме!»
* * *И еще один аспект, который нами уже подымался, но требующий более подробного разбора: взаимоотношения сыскных политических структур и православной церкви. Здесь центральную роль во времена Петра Алексеевича играл Феофан Прокопович, государственный и церковный деятель, писатель и поэт, глава Ученой дружины, обладавший даром реформатора: он обосновал замену патриаршества Синодом, составил церковный труд «Духовный регламент», но и сыграл «зловещую роль» в преследовании старообрядцев. Был одним из первых лиц в организации Академии наук, завел при своем доме школу для сирот, писал лирические стихи на русском, латинском и польском языках, ввел в употребление слово «россиянин», рассчитывая, таким образом, способствовать ассимиляции многочисленных иностранцев, привлекавшихся на русскую службу.
Полный «джентльменский набор» [251].
Но историки подходят к этой личности сдержанно и прозаично:
«Во многом история взаимоотношений церковных и сыскных органов отражала то положение, в котором находилась церковь в самодержавной России со времен Московской Руси. А эти взаимоотношения сводились к полному подчинению церкви светскому государству. Сам процесс такого подчинения — характернейшая черта в развитии многих народов и стран. Но в России он приобрел особо уродливые черты, превратил церковь в государственную контору, полностью подчиненную и зависимую от воли самодержца. […] Священник рассматривался властью как должностное лицо, которое служит государству наряду с другими чиновниками, обязан принимать изветы. В указе 1737 года о доносах на возможных поджигателей сельский священник назван в одном ряду с дворцовыми и иными приказчиками, которым деревенский изветчик должен был в первую очередь сообщить о своих подозрениях. Священники действовали как помощники следователей: увещевали подследственных, исповедовали колодников, а потом тщательно отчитывались в этом в Тайной канцелярии. Обычно роль следователей в рясе исполняли проверенные… попы из Петропавловского собора. Даже в 1773 году для «увещевания и исповеди» в Казанскую секретную комиссию о восстании Пугачева был откомандирован протопоп Петропавловского собора Андрей Федоров» [252]. (Последний факт, с точки зрения времени, это уже достаточно серьезное отступление от рассматриваемой проблемы. Но. думается, автор прав: такие параллели более чем полезны.)
Интересные факты: сами священники брали на себя функции не только добровольных доносчиков, но и таких же добровольных следователей. Последние свидетели-священники оказывались, как видим, даже в большей степени профессионалами, чем те, которых подбирал в свое ведомство Ромодановский. Ну, что же, для России такая вещь — священники как следователи спецслужб — не вызывает удивления. Конформизм проявлялся во всех срезах общества и уж тем более в священнической среде, которая, пожалуй, ближе всех стояла к российскому высшему свету.
А потому, как правило, люди в рясе не могли остаться в стороне от участия в важнейших политических процессах. «Они становились подследственными (изветчиками, ответчиками, свидетелями). Их пытали, казнили, как и любого из подданных государя. При этом светская власть грубо вторгалась в сферу компетенции церкви, мало считаясь с мнением православных иерархов. И в рассматриваемое время это было нормой. Когда в 1703 году были арестованы дьякон Иесей Шоша и монах Симонова монастыря Петр Конархист за сочинение «непристойной тетради», то Ф. Ю. Ромодановский отослал преступников в Духовный приказ с указанием расстричь их и наказать Стефан Яворский признал вину Конархиста не столь великой и отпустил его в Симонов монастырь, а более виноватого Шошу сослал на покаяние в Соловецкий монастырь. Узнав об этом мягком, на его взгляд, приговоре, Ромодановский распорядился пересмотреть решение местоблюстителя патриаршего престола и сослать Шошу не просто на покаяние, а в «монастырские жестокие труды» на Соловки, а Конархиста отправил в не менее суровое место — Кириллов монастырь» [253].