Осьмушка

Пенелопу Уортон обливает потом, точь-в-точь как холодной росой.
Луна плывёт в облачной дымке сточенным с одного боку пятаком высоко над ними. Пенни медленно, как в дурнотном сне, оборачивается. Ни единой мыслишки во всей голове. Одна перед ней гибель, или адская трёпка, ой. Неизвестно ещё, что легче.
–А то давай в самые правские догоняйки до стойбища. Чур я за ловца.
Лицо Штыря скрыто густой тенью от той самой берёзы, возле которой днём, неворотимое время назад, целовались Дэй и Ржавка.
По голосу так и слыхать – улыбается зубасто.
Но это явно не обещает ничего хорошего.
–До костра не возьму – выходит твоя победа,– Штырь делает полшага вперёд.– Ну. Чего стоишь? Поймаю – съем!
Пенни бросается бежать.
* * *
Скоро становится ясно: одной скоростью не спастись.
Пенни пытается петлять.
Но Штырь, кажется, везде.
В след, справа ли, слева, а то даже непостижимым образом впереди – несколько раз Пенни едва опять не налетает на страшного орка, шарахается прочь с придушенным криком.
Она уже напрочь теряет дорогу. Сбивается, не может понять, где озеро, где лагерь, где она сама.
Не может. Больше не может.
Запоздало верит всем жаром сердца в проклятого злого духа. Конечно, злой дух, охраняющий хрыковый куст, существует, и ещё как. Только последняя дура могла не верить в это. Духа зовут Штырь, и убежать от него невозможно.
Бежит уже на одном своём ужасе, и ужас шире неба, острее стального лезвия, ледяней Луны.
Вдруг замечает огонёк лагеря – и не такой уж дальний! Пускай и совсем не с той стороны, с которой чаяла его увидеть.
Враз являются какие-то запасные силы, второе дыхание, надежда, чтобы ещё поднажать…
И вовсе недалеко от спасения запинается обо что-то – поди разбери – ахает бессильно, взмахивает руками, падает прямо в гибель – невозможная сила выхватывает её из падения вверх.
Держит крепко, и осторожно ставит на дрожащие ноги.
И без спешки ведёт, спотыкающуюся, всхлипывающую, к маленькому огню, к кошкам, к спокойному конопатому Ковалю, к бабушке Сал…
–Хорошо бегаешь,– говорит Штырь-старшак.– Почти меня победила.
Пенни судорожно дышит, пытаясь не разреветься.
–От нынешней ночи и в свой черёд теперь тоже будешь над кошками пастырничать.
Пенелопа не может разобрать, наказание это ей такое или что-то совсем другое, да и важно ли это сейчас, когда кажется – её вот-вот своим же сердцем вырвет.
–Ты хоть слышишь ли, как ребята тебя величают, м?
Кажется, старшак ждёт ответа, и Пенни через силу, давясь слезами, выговаривает:
–П-по фамилии…
–Так, да не так,– Тис хмыкает.– Ты слушай-то хоть попристальней. На людской-то слух, может, и невелика разница. Но она есть. Не «Уортон», а «Воартн», «Резак». Я тебя тоже так стану звать.
Тис ведёт Пенни к стойбищу.
К маленькому огню под огромным небом.

 
Туман
Три дня пути.
Нет, не просто было бы измотать Пенелопу до скулежа.
Уж этого Штырь от неё не дождётся.
Клан идёт к западу, и ясно, что не впервые – при каждой урочной ночёвке Пенни видит на земле очередную прокалённую огнём плешину, старое кострище.
Маленький «дом»-палатку, в котором обычно жили страшненькие Булаты, возводят к закату для старух. Прочие обходятся так, благо погода стоит сухая и тёплая. Ну как тёплая. Пенни под утро мёрзнет, жмётся невольно к чьему-нибудь боку в поисках тепла, раз уж всё равно почти все тут укладываются кучей. На вторую ночь здоровенный Сорах, не особо просыпаясь, сгрёб в охапку – получил крепкий тычок локтем под рёбра. И что? А ничего – ни драки, ни разборки настоящей, поморгал только сонными глазищами, шепнул «извиняй, ррхи», перевернулся на другой бок и сгрёб тем же манером Ржавку. Вскоре послышалось приглушённое хихиканье и тихая возня, а Пенни, сердясь – поспать не дают нормально!– перебралась к кошачьему посту на час-полтора прежде своей очереди.
Пенелопа прёт не только пожитки, которые числит своими, но и довольно объёмный, хотя и сравнительно лёгкий узел с вещами старой Сал. Когда Коваль в первое кочевое утро пристроил ей в заплечник лишний груз, коротко приказав: «Понесёшь», и поудобнее поправил широкие лямки на Пенниных плечах, у неё аж нутро загорелось: «Да он издевается!» Это, впрочем, живо прошло: прочие костлявые Зелёного дома, оказывается, по очереди тащат за спиной саму Сал на подобии широкой плетёной седёлки, и даже переругиваются шутейно за эту честь. Слепая старуха время от времени грозится завести себе хороший ивовый прут, чтобы погонять очередного вызвавшегося в «лошади» и кататься с ветерком.
Озеро по левую руку тянется и тянется. Топкий бережок чередуется со славными, приветливыми на вид местами, и Пенни всё чаще мается вопросом – чего бы не обосноваться где-нибудь здесь? Но клан идёт дальше. В третий день водная блескучая гладь вовсе пропадает из виду, но потом снова показывается – впереди. Штырь говорит, что это – другое озеро.
–Веселей гляди, Резак, скоро уже обживаться будем.
* * *
Удивляясь, почти стыдясь, Пенни обнаруживает в себе два новых, греющих чувства.
Первое – гордость собственной силой. Ведь идёт, без особых поблажек, наравне со всеми, глядите-ка, и к ночёвке не падает от усталости – по кускам себя не собрать. Чернорожая рыбачка Хильда, что ни вечер, валится в траву, где погуще, с протяжной бранью: «О-о-ой, спина-а-а, о-о-ой, уходили, черти, руки-ноги сейчас отвалятся!» И недокроенный Марр тогда бросается разминать ей молодое мясо, воркует лесным голубем, называет царь-женщиной и какими-то орочьими словами, а та знай пищит. Стыдоба, одним словом. Вот Пенни скорее язык себе откусит, чем пожалуется, даже если и впрямь устанет до невозможности. Силу-то свою она и раньше ощущала, но привыкла к тому, что такое свойство – признак чего-то в ней ненормального… теперь – иначе.
Второе – ненависть.
Не такая, которую Пенни знала в себе раньше.
Горячая, глубокая, из самого живота.
Пенни ненавидит Штыря.
С тех самых страшных догоняек.
Ненавидит с непрошенного осознания, что старшак мог бы поймать её гораздо раньше, но дозволил почти спастись, почти поверить в собственную исключительную ловкость и быстроту.
Ненавидит, как цеплялась за Штыря, ковыляя тогда к лагерю, как распустила при нём сопли от пережитого ужаса, а он…
Ненавидит – лучше бы побил, лучше бы наорал, ну хотя бы дал упасть тогда, расшибиться об землю с маху! Тогда хоть было бы ясно, а так… ведь даже не рассердился, как полагается.