Цирк "Гладиатор"
— У меня в детстве нянька в таких случаях говорила: «Встань на камень — кровь не канет, встань на железо — кровь не полезет».
Дряхлый университетский профессор пропищал фальцетом:
— И вот конокрад с интеллектом вашей крепостной няньки правит нами.
Их перебил хозяин:
— В этом доме о политике не говорят.
Все вокруг шумели, спорили, смеялись, а Коверзнев думал о том, что стоит кончиться у них деньгам, как им откажут от дома… Время идёт, и такой день неумолимо приближается.
В середине рождества Коверзнева вызвали в жандармское управление. Ротмистр спросил его, не надумал ли он чего–нибудь им сообщить, предупредил его, чтобы он ни во что не вмешивался, выдал оставшиеся листки рукописей и трубку и на прощанье напомнил, что с него взята подписка о невыезде.
Ничего не шевельнулось в душе Коверзнева.
А вернувшись домой, он обнаружил исчезновение Ритиных вещей и примерно такую же, как в тот раз, записку. Он бросил её на стол и вдруг на обороте увидел постскриптум, в котором Рита сообщала, что у неё не будет ребёнка и что она поняла, что он терпел её лишь из–за будущего сына, а раз его не будет, то им нет смысла жить вместе.
У него словно свалилась гора с плеч, и он снова погрузился в книги. Его интересовало всё — и происхождение моногамного брака, и сражение при Ватерлоо, и биография Феофана Грека.
В букинистической лавке ему случайно попался первый том «Истории Рима» Теодора Моммзена на немецком языке, и Коверзнев в течение двух месяцев прочитал его весь, начиная от описания япигского племени и кончая битвой при Пидне.
В университете он изучал французский, и поэтому ему сейчас пришлось вооружиться словарём. Сначала он часто заглядывал в словарь, затем всё реже и реже, а со временем даже смог разговаривать по–немецки со своим соседом–коммивояжёром фирмы «Зингер».
Он по–прежнему жил впроголодь. Как–то, оставшись без денег, он попросил было взаймы у Леонида Арнольдовича Безака, но тот ему отказал и вообще принял его сухо — видимо, узнал о том, что Коверзнев сидел в жандармском управлении.
Коверзнев отнёсся к этому равнодушно, только подумал: «Го — мо гомини — люпус эст» — человек человеку — волк.
42
Никита Сарафанников остался один: Верзилин почти совсем перебрался к Нине, Коверзнев и Татауров перестали приходить.
Из чемпионата пришлось уйти.
Никита подумывал уже о том — не уехать ли ему в Вятку, но Ефим Николаевич отговорил, резонно заметив, что зимнего цирка там нет.
Сразу появилось много свободного времени. Потренировавшись, сделав обтирание, он садился за стол и клал перед собой книгу. Он ещё раз перечитал рассказы о героях Эллады и «Русских борцов» В. П. Коверзнева, а потом взялся за энциклопедию, изданную товариществом «Просвещение». Под вечер у него болела голова от всех этих «Агыштанов», «Адажио» и «Адай–ханов», но вдруг среди ночи ему вспоминалась цветная картинка, изображающая нелепого гигантского кенгуру, и наутро он снова садился за энциклопедию.
Чтобы не потерять формы, он занимался с верзилинским чучелом, по–прежнему считал, что одной зарядки мало, поднимал штанги, гири и бульдоги и даже колол дрова. У хозяйки это уже не вызывало удивления — она привыкла к этому за прошедший год.
Охотно соглашался колоть дрова у соседей. Другому бы за это предложили деньги, но Никита в их глазах был знаменитым чемпионом и состоятельным человеком.
Однако деньги, заработанные в цирке Чинизелли, причём деньги большие, — уплывали. Не одну сотню Никита послал своему дяде в Вятку, накупил себе ненужных брелоков и золотое кольцо, над которым смеялся Коверзнев, завёл кое–что из одежды. Недёшево достался и массивный золотой подстаканник. Подстаканник, между прочим, был уроком того, как нельзя торопиться. Во–первых, в надежде на большие деньги Никита выбросил на него изрядную сумму, и, во–вторых, он заказал на нём такую надпись, из–за которой сейчас сгорал со стыда. Надо же было додуматься: «Учителю Ефиму Николаевичу Верзилину от чемпиона мира»! Его прогнали из чемпионата, он не получил ожидаемых денег и, конечно, не получил звания чемпиона мира.
С подстаканником и расстался Никита в первую очередь, когда у него вышли деньги.
В пище он себе не отказывал, памятуя о словах Верзилина: «Доктор Краевский говорил Гаккеншмидту: жрите, если не хотите быть мусорщиком или фонарщиком». Ни мусорщиком, ни фонарщиком Никита не хотел быть и заставлял хозяйку из пяти фунтов мяса готовить ему тарелку бульона и целую гору кровавого ростбифа.
Прожив подстаканник, он начал продавать запонки и брелоки. Время от времени он давал денег Верзилину, — видел, что тот потихоньку от Никиты тоже кое–что продаёт.
Чтобы не прогореть окончательно, Никита как–то пошёл в порт и работал целый день на разгрузке. Это дало хорошие деньги и, главное, убедило Никиту в том, что не настолько уж он популярен, если никто в порту его не узнал… А Коверзнев–то расписывал ему бог знает что… И вдруг Никита вспомнил слова Тимофея Смурова: «Не ищи славы у буржуев, ищи у народа». Он горько усмехнулся: в самом деле, не велика же была у него слава, если его знала лишь сотня–другая расфуфыренных дам да гвардейских офицеров… А вот про его земляка Гришу Кощеева говорили другое: будто бы стоило ему появиться на улице или на ярмарке, как все узнавали его и старались пожать руку. Никита вспомнил, что в Вятке у него было много искренних друзей. Да, в конце концов, что вспоминать Вятку — и здесь, в Чухонской слободе, его любят… Он шёл в порт сейчас без стыда, не боясь, что его узнает какой–нибудь знатный поклонник, и проще держался с грузчиками. Работая с ними, он пел новую песню:
Дал гроши нам за работу,
Чтоб работали до поту…
Ты живи и наслаждайся,
Трудом нашим похваляйся…
Эх, дубинушка, ухнем!
По хозяину бухнем!
Утирая пот, любовался грузчиками.
Работал он в эту зиму и на электростанции — грузил уголь и дрова.
Усталость его после тяжёлой работы была приятной, и он чувствовал сам, что становится ещё сильнее.
Он работал сейчас только ради того, чтобы прокормить себя. Но зато и любил же поесть! Хозяйка просто диву давалась, как это всё в него входит.
Костюмы его сейчас не интересовали, обстановка — тоже, над тем, что некоторые люди покупают книги, он даже и не задумывался. Да и к чему ему было задумываться, если к его услугам была целая энциклопедия — двадцать один толстенный том?!
Под вечер он садился за стол и читал всё подряд, начиная с «аа», что по–датски значит «вода», с египетской царицы 18‑й династии — Аа — Готеп и турецкого государственного деятеля Аали–паши. Потом он вдруг как–то подумал о том, что всю энциклопедию ему всё равно не осилить и стоит ли себя насиловать, читая по порядку. Он брал первый попавшийся том и, листая его, останавливался на какой–нибудь занятной картинке и читал объяснение. Сколько интересных вещей он узнал за эту зиму! Он и не представлял раньше, что мир так огромен и разнообразен…
Никита по–прежнему не знал римских цифр, не знал, руками или ложкой едят торт и снимают ли со стульев чехлы, прежде чем сесть, но зато он мог рассказать о путешественнике Колумбе, реке Амазонке и лошади Пржевальского.
Была у Никиты и ещё одна радость — его вырезки. Он завёл сафьяновый альбом и наклеил в него все отчёты о чемпионате и газетные заметки; журналы со знаменитыми очерками Валерьяна Павловича он хранил отдельно.
Как–то он пошёл к Коверзневу, но не застал его; не было дома и его жены. Сосед подозрительно посмотрел на Никиту и сказал:
— Господин Коверзнев уехал в дальний путь.
Никита извинился и ушёл.
Позже на его вопрос Верзилин ответил:
— Арестовали нашего Валерьяна…
— За что? — удивился Никита.
— За то, что он честный человек.
Никита подумал и спросил:
— А ему ничем нельзя помочь?
— Чем?
— Ну, деньгами, может быть… Я бы продать всё мог…