Мандариновый раф для хорошей девочки

— Ты злишься, что я твой телефон взяла? — спросила я, когда Паша уже стоял в дверях.
— Так я ведь тебе сам его отдал в руки, — Птолемеев поцеловал меня, растерянную, и ушёл. И не считает, что что-то должен скрывать.
А я осталась наедине со своими мыслями…
    
Глава 22. Осколки
Сегодня мы с Пашей снова должны встретиться. И опять в обед. Хочется как-то загладить вчерашнюю ситуацию. Он сказал, что прекратил все отношения, или я не так поняла? Удалил фотки… А общается ли он со всеми этими женщинами, поддерживает ли связь?
Зачем про это думаю? Сколько раз себе сказала, что сама, получается, такая же. Только я сейчас в более привилегированном положении, чем те, которых он “поставил на паузу”. Не надо мне про это. Бегаю, как девочка…
У меня опять график два через два. И вот сегодня ещё выходной, а завтра на весь день на работу. Так что с Пашей завтра не увидимся. Ночью я к нему не побегу, да и ему, судя по всему, надо быть дома. Уже тоскую.
Вчера Паша сказал, что голодный. Вот тоже нехорошо. У меня в обед сын возвращается, а мама, вместо того, чтоб в выходной дома быть, убегает.
Стою, готовлю обед, а сама думаю. Сделаю-ка я на порцию больше. Паше с таким графиком поесть некогда. В обед приезжает ко мне на встречу. А потом обратно на работу. А в квартире у него ничего, кроме кофе и печенек, нету. В последнее время он не закупается. Ну да он говорил, какая-то сверх-срочная работа…
В общем, приготовила я ему обед. Переложила аккуратно в контейнер. Салат тоже нарезала, с собой взяла.
Пришла к нему, открыла выданным ключом дверь. Осмотрелась. Пока руки в ванной мыла, заметила, что корзина с бельём переполнена. Вытащила бельё, рассортировала, загрузила стиральную машину. Запустила стирку. Посмотрела по поверхностям — пыли нигде особенно нет. Так, парочка мыльных пятен разве что на полочке и на душевой. Вытерла, пошла на кухню. Вытащила, что принесла. Разложила в тарелки. Паша уже скоро должен быть. Он предупреждает. Пишет, где он и через сколько будет.
Так и есть, буквально через пару минут зашел. Я вышла встречать. Вчера злилась на него, а сегодня улыбаюсь. Всё это не по-настоящему, а так приятно встречать его на пороге. Пашка сразу меня в охапку и обнимать. Пахнет морозцем, свежестью. Набегался где-то.
— Ты есть хочешь? — спрашиваю.
— Думаешь съездить куда-нибудь поесть? — интересуется, не выпуская меня.
— Да нет! — посмеиваюсь я. — Раздевайся! Я обед приготовила.
— Да? — как-то странно Пашка отреагировал. — Ну ладно.
Он разделся, зашел в ванную, вымыл руки, вернулся.
— Ты запустила стирку?
Я только пожала плечами.
— Проходи на кухню. Остынет же.
Он прошёл, поел молча. Я сидела напротив и смотрела на него. Я уже видела, как Птолемеев ест. Нравится мне на него смотреть. Но сегодня Паша какой-то хмурый. Может, на работе что?
— Всё хорошо у тебя? — спрашиваю. Сама сижу с полотенцем в руках.
— Хорошо.
— Вкусно?
— Да.
Поел, встал из-за стола и сразу потащил меня в спальню.
— Паш, ты чего? — спрашиваю, а он не отвечает. Так молча и любовью занимались. Я не выдержала после и спросила:
— Паша, ты сегодня какой-то непонятный. Что ты так набросился? И молчком?
— Весь день о тебе думал.
— Скучал? — игриво спросила, ждала такой же ответ. Но Птолемеев поднялся, сразу начал одеваться.
— Паш? — я сидела в постели, не понимая, чего он такой? А он стоял напротив, босой, без рубашки. В одних только брюках. Красивый, но пугающий. Лохматый и сердитый.
— Что ты от меня хочешь?
— Да ничего… — промямлила я. — Ты хоть про что?
— Зачем ты обед приготовила?
— Приготовила да и всё. А что такого? — я всё ещё не понимала.
— А зачем постирала мои вещи?
— Паш… да мне ж не сложно. Я сегодня выходная. Завтра вот не смогу. А так — пока ждала тебя. Ты ведь поесть не успеваешь.
— Я взрослый мужик, Алевина. Я в состоянии самостоятельно поесть.
— Ну… наверное, — я растерялась.
— Мне тридцать пять лет. Я могу сам поесть, сам забросить свою одежду в стиральную машинку.
— Паш…
— Мне для этого женщина не нужна.
— Если ты на меня сердишься, так я ещё раз говорю, я просто так… — я вообще не понимаю, о чём он. Что я сделала? А он продолжает:
— Раз в две недели сюда приходит уборщица. Она чистит плиту, моет кухню, сантехнику, полы. По мелочи я и сам могу прибраться. Еду для себя я могу купить, заказать. Заехать куда-нибудь пообедать, в конце-концов.
— Паш, ну магазинным плохо питаться… Там всякой дряни может быть…
— Почему? Ты готовишь из таких же продуктов. Всё равно мы полностью здоровыми не умрём, — он ждал моего ответа, но я молчала. Дачи со своими овощами и собственного хозяйства, у меня, конечно, нет. Но дома я хоть знаю, как и из чего приготовила. Это всё свежее, всё по технологии. Прожарено, пропарено.
— Домашнее полезнее… — что я могу ему ответить. Если жена у них не готовит, так наверно там есть кому об этом заботиться. — Ты что, дома ничего не ешь?
— Дома у меня этот вопрос решён. Сыну готовит няня. Кроме неё у нас есть помощница по дому.
— Но здесь-то у тебя нет помощницы, — осторожно напомнила я. Уборщица ведь ему не готовит, да и рубашки вряд ли гладит. Мне хотелось закончить этот разговор. Но не получалось.
— Здесь мне постоянная помощница не нужна. Я не беспомощный. Я тут один и бываю редко.
— Паш… Я поняла. Я к твоим вещам больше не прикасаюсь, если тебе это так неприятно. И в твой быт не вмешиваюсь.
— Да просто… — он огляделся и подобрал свой носок. — Мне иногда кажется, что у вас это смысл существования — собирать по квартире носки и ругаться, что они разбросаны. Убери это — что останется?
— Я тебя не понимаю.
— Что вы так вцепляетесь в эту бытовуху? Вам обязательно надо готовить, стирать, убирать? Как будто без этого обслуживания я умру. Вот эти носки — он потряс в воздухе носком. — За мной собирает три женщины. Моя жена, моя мама и наша уборщица. И ещё ты хочешь сюда же?
— Паш…
— Уборщице я хотя бы плачу, и маме с Леной это всё давно делать необязательно. Тем более, с носками я образно. Дело не в них, — он выдохнул и продолжил. — Вот забери у вас это всё — ваше вечное мельтешение, и вас как-будто смысла жизни лишают! Всё забери — пусть готовкой, уборкой и ребенком занимаются приглашённые люди, и у вас как почву из-под ног выбивает. Больше ничего не остаётся. Кроме знаешь чего?