Собственные записки. 1829–1834
По поручению фельдмаршала я сходил к Левашову и, сказав ему о сем, получил его согласие на сие представление, которое и было немедленно сделано и о котором ожидается с каждой почтой разрешение.
Удаление Шмакова я откладывал до осени; но ныне встретился сему случай по одному неправильному делу, им сделанному в аудиториате. Как человека низкого и презрительного, я его сегодня же отделал порядком в присутствии некоторых лиц и докладывал о нем фельдмаршалу; но старик не мог порядочно внять делу и при том, имея самое дурное мнение о Шмакове, привык к нему, а потому с трудом согласился с ним расстаться.
Дежурный генерал, присутствовавший при гонке, данной мной сегодня Шмакову, чувствовал себя, вероятно, неправым в последних сношениях его касательно меня; ибо, как кажется, он жаловался фельдмаршалу на то, что, отъезжая отсюда в Белую Церковь на смотры и ныне в Москву, я слишком много требую сведений о делах. Он предложился изгнать Шмакова из службы. Я за словом остановил Карпова и поручил ему дело сие, как равно и доложить фельдмаршалу о последнем поступке Шмакова.
Сегодня я прощался с фельдмаршалом, ибо завтра 28-го числа располагаю выехать в Москву. Казалось мне, однако же, что он отпустил меня не с обыкновенным дружелюбием и приветливостью, хотя и принимал на себя вид сей и просил меня всегда быть с ним одинаково откровенным.
Москва, 14 августа
2-го числа я приехал к отцу в деревню, где переночевал, а 3-го поехал в Ярополец, где застал уже приехавшую из Петербурга Наташу мою.
8-го я приехал сюда и 10-го принялся за смотры, которые и поныне продолжаю. Вчера, 13-го, обедал у прусского принца Адальберта, находящегося здесь проездом из Петербурга обратно в Германию через Москву и Варшаву. Поутру он приезжал на смотр 4-й легкой кавалерийской дивизии, который я делал на Ходынском поле. Ему немного за 20 лет от роду; он очень любопытен, но разговор его по большей части касается до образования и занятия войск.
Киев, октября 15-го
Я продолжал смотры свои и 15 августа поехал в Ярополец. 26-го числа я венчался, и в тот же день поехал с женой к отцу в сопровождении всего семейства Чернышевых и гостей их. Они провожали уезжавшего в Моздок к месту своему брата Захара, который женился за несколько дней до меня на племяннице Кругликова, Тепловой [247].
От батюшки к вечеру все разъехались, и мы с женой поехали в Ботово [248], деревню брата Александра; там и прожили до 4 сентября, а тогда отправились в Москву, где и остановились в доме Черткова [249], [250].
Государь приехал в Москву 7-го числа ввечеру и тотчас послал за мной. Он принял меня наедине в кабинете своем и расспрашивал меня о состоянии войск 4-го корпуса. Я отвечал, что смотренные мною весной полки сделали несколько успехов по службе; но что люди вообще слабы, тощи и унылы; что по виду их во фронте нельзя было о них судить, ибо они тогда возбуждены присутствием начальства; но что, дабы иметь о них настоящее понятие, надобно было замечать вид их и осанку при нечаянных встречах со сменяющимися в городе караулами, где они идут уныло, опустив голову, и где вся слабость их явна. Но сие мало поразило государя. Он спросил меня, как было принято в войсках распоряжение об увольнении после 20-летнего служения в бессрочные отпуска? Я отвечал, что сие возродило всеобщую радость в людях. Но как государь желал знать мнение мое о сей мере, то я объявил ему, что через сие армия лишается последних людей, к службе годных, и что за отпуском сих последних останутся только одни рекруты и молодые люди, коими полки теперь наполнены. Я не имел права говорить государю о неудобствах, которые произойдут от сего в самом крае и деревнях, которые наполнятся людьми без дела и без средств к жизни, отчего можно было ожидать больших беспорядков. Но кажется, что все неудобства, как в войсках, так и в деревнях, от сей ошибочной меры происходящие, уже были известны государю, и что он втайне признавал несообразность меры сей, которую исправить уже более не находил средств.
– Знаешь ли, – отвечал он, – что в прошлом году из одного Гренадерского корпуса вышло семь тысяч солдат в бессрочный отпуск, а в нынешнем их выходит шесть. Но ведь их не выпускают без поверки формуляров в Инспекторском департаменте. А знаешь ли, сколько их из шести тысяч поверено в нынешнем году? Только еще двенадцать.
Меня удивили и суждение сие, и сознание, и непрямые меры, которые государь, в успокоение свое, употреблял против своих подданных и войск. Он польстил им сими отпусками. Мне нечего было на сие отвечать. Государь поздравил меня с женитьбой и, поговорив о разных незначащих предметах, отпустил.
Начались смотры, которые продолжались пять дней. Государь приезжал в 9 и 10 часов утра на Ходынское поле и уезжал в 2 и 3 часа пополудни. Погода была холодная; но, невзирая на усталость войск и тяжкое положение их в столь позднее время года в лагере, он не отменял смотров своих, состоявших все в маневрах, на коих он тщился научить их разным средствам строиться в боевые порядки и атаковать неприятеля. Все сие было довольно странно, ибо он мало имеет понятия о военном деле; но обязанность наша была слушать и внимать. Я в особенности должен был замечать и записывать ошибки и новые правила, им издаваемые, для распространения оных в войсках. Мне крайне жалко было войск, которые при всем истощении сил своих должны были, так сказать, перемогать себя для следования за приказаниями, кои отдавались с суетливостью, поспешностью и нетерпением, так что никто почти не мог угадывать мыслей государя и предполагаемого неприятеля, которого он со всех сторон видел.
Несколько раз он выходил из терпения и говорил с неудовольствием и в неприятных выражениях начальникам. Желая сколь можно менее быть причиной умножения беспорядка (что неизбежно при многих распорядителях), я держался сколь можно более в стороне и иногда только занимался, когда государь поручал мне какую-либо часть в командование. Он, однако же, постоянно был мною доволен, был все время очень ласков и разговаривал со мною.