Боги и лишние. неГероический эпос
Он не услышал, как по спецназу ударили автоматы с двух ближних к воротам вышек: его убили первым – прицельным огнем. Капитан Куршин упал, где стоял, и остался лежать, радуясь, что больше не нужно принимать решений.
Дневник Веры МезенцевойНикогда никому не рассказывала про щенков. Сама не помнила. Забыла. Постаралась забыть?
Сейчас вспомнила.
Шестой класс, зима началась, и сразу холода. Дома никого не было: родители не вернулись с работы, и я, сделав уроки, забралась в дальний угол синего в ярких цветах дивана с куском бородинского и сахарницей: с ними лучше читалось.
Что я читала? “Черная стрела” Стивенсона. О любви. Никто никого не может узнать, если переодеться в другое платье. Переоделся, и другой человек. Хорошие герои выживают и женятся. Все как в жизни.
Тогда – в шестом классе – в темной комнате под светом торшера я не знала, что это не обо мне. Читала в третий раз. Два раза прочла летом, на даче, других книг не было. Читала, зная наперед, что случится, и представляя себя в замке Мот.
Мне не хотелось быть Джоанной, главной героиней, которой достается Дик Шелтон; мне нравилась другая – Алисия: кокетливая, уверенная в себе, смелая с мужчинами. Прямо как я в шестом классе.
Я не сразу услышала звонок. Зачиталась.
Пошла открывать дверь, наша кошка Проша – за мной. Проша, потому что, когда мы ее принесли с Птичьего рынка, думали, что кот, назвали Прохор. Когда поняли, что не кот, было поздно отдавать. Да и некому.
В тамбуре стоял Щерицин. Щерицин никогда не ходил к нам домой. Он был второгодник и хулиган. Он вообще никогда со мной не разговаривал в школе. Все в классе знали, что он и другие плохие ходят курить за глухую стену школьной столовой – на футбольное поле. Щерицин был невысокий, широкоплечий, и от него пахло чем-то кислым. Он часто сбегал с последних уроков.
Я не знала, что сказать. Мы стояли и молчали.
В тамбуре было темно, и я не сразу заметила у Щерицина в руке черное эмалированное ведро. Он был без шапки, а на улице мороз. Я не понимала, зачем он пришел.
– Мезенцева… – Щерицин смотрел куда-то влево от меня. – Ты одна?
Я кивнула.
Он, не спросив разрешения, прошел в переднюю и, не наклоняясь, зацепляя носком за каблук, снял старые войлочные ботинки на молнии. На одном ботинке молния была сломана. Почему я это помню? Да еще сейчас? Хотя какая разница, что я помню сейчас.
– Вот… – Щерицин качнул ведром.
Только тут я увидела, что в белом изнутри ведре копошится живое. Лампочка под потолком нашей передней светила тускло, и мама все время просила отца вкрутить поярче, но он говорил, что нельзя: напряжения не хватит. Напряжения хватало только на тусклые лампочки.
Теперь мне все кажется важным. Даже тусклая лампочка в передней. А ведь никогда не думала об этом. Не вспоминала.
– Вот, – повторил Щерицин. – Больше негде.
В ведре, сопя, переваливаясь друг через друга от тесноты дна, толкались щенки. Они были круглые и теплые, хоть их принесли с холода. Иногда щенки пищали.
Я посмотрела на Щерицина. Он продолжал смотреть слева от меня. Затем взглянул вниз – на Прошу.
– Отец сказал, я бы сам не стал. – Щерицин вдруг скривился, словно собрался заплакать. – Но отец, блять, ни в какую. Пьяный, сука, мать побил. А мать-то тут при чем?
Я никогда не слышала, чтобы кто-то бил матерей. Вообще женщин. Мат я, конечно, слышала: мальчики в классе ругались. И Надя Онищенко – высокая, красивая, со словно подведенными синей тушью глазами – тоже ругалась. Надя гуляла с мальчиками из восьмого класса. Про нее в школе говорили плохие вещи. Ей завидовали все девочки: мы все хотели, чтобы про нас говорили плохие вещи.
– Что… – начала я и остановилась, не знала, что спросить.
– Мезенцева… – Щерицин, наконец, посмотрел мне в глаза, как-то прищурился. – Больше пойти не к кому. Они же все, блять, ссутся, а ты сможешь. Ты такая. А я один никак. Да и негде.
– Что никак?
– Найда ощенилась, а отец пришел с завода и сказал утопить. Меня побил, мать тоже – бельевой веревкой. А мать-то здесь при чем?
– Как утопить?
– Пойдем, – сказал Щерицин. – Где у вас ванная?
Ванная была тесной, как все в новостройках, и мне пришлось встать рядом, почти прижавшись к его грязной куртке с воротником из фальшивого меха. Ванная была тесной, и потому света здесь хватало, чтобы разглядеть щенков: двое совсем черных, с белыми кончиками лап, а один, самый крупный, какого-то непонятного цвета с расплывшимся пятном на шее. Он залез на своих братьев и пищал, подняв вверх пока слепые глаза.
Щерицин опустил ведро в ванну. Посмотрел на меня.
– Оно чистое, я на землю не ставил, – сказал Щерицин.
Мы молчали. Внутри меня пусто-пусто. Я никогда не стояла так близко к мальчику, вплотную. Было странное чувство, словно меня щекотали по животу, только внутри.
– Мезенцева, – сказал Щерицин, – я не могу. Давай ты, включай.
– Что включай? – не поняла я.
– Воду включай, блять! – вдруг закричал Щерицин. – Включай! Включай!
Он повернулся к зеркалу. Затем утер грязным рукавом куртки глаза.
Я смотрела на щенков. Они притихли от крика. Словно стали еще меньше. Затем посмотрела вбок, в зеркало: Щерицин трясся от плача. Он бормотал что-то про себя мокрыми губами.
Я включила воду – холодную. Синий кран.
Когда Щерицин ушел, унеся ведро с плавающими в нем щенками, я смотрела из окна, как он забрался за помойные баки в дальнем конце двора и выплеснул щенков на снег. Было плохо видно, седьмой этаж.
Он никогда со мной не разговаривал – до конца восьмого класса, пока не ушел из школы. Интересно, как он знал, что я смогу.
Только сейчас поняла, что забыла поставить число. Может, не ставить? Сколько я пробыла запертой в этой квартире? День? Два? Больше? Не помню.
Иногда засыпаю, одетая, в большой комнате, на диване, где Айдару нравилось меня брать. Поворачивал лицом к стенке, сам сзади, стоя. Оба смотрели в стенку. Ничего интересного.
Второе октября. Или уже третье?
Я не услышала, как в Процедурную ворвались Слонимский и Айдар, с ними еще двое, я их раньше не видела. Очень высокие, в форме охраны. Я смотрела на экран Установки, наблюдая, как введенные Лизе препараты проникают в плод сквозь плаценту. Как зародыш, которому суждено стать богом, превращается в человека.
О чем я думала? О процедуре дальнейшего наблюдения по реверсированию: Лизу нужно было оставить в 66, чтобы продолжить контроль над процессом. Но это не моя проблема, пусть Кирилл решает. И тут в зал, где стоит Установка, влетел Слонимский. Он обычно ходит медленно, не торопится, оттого что у него впереди много времени, почти вечность, а тут – дверь нараспашку, ворвался. За ним Айдар, еще люди. Высокие. Я их раньше не видела.