Хамелеонша

— Я люблю… более жизненные сюжеты, — хмыкнула я.
— Покажете ваши рисунки?
— Возможно, когда-нибудь.
— Тогда идемте?
Он жестом пропустил меня вперед.
Поначалу я чувствовала себя скованно. У меня мало опыта общения с посторонними людьми, тем более мужчинами. Долгие годы брат заменял всех. Слишком велика была разница между нами и теми, среди кого приходилось вращаться. Слишком подозрительными и осторожными мы стали. Слишком тщательно берегли свой гнев, боясь отвлечься и невзначай расплескать его. В самом начале мне чего-то не хватало, и когда деревенская ребятня развлекалась, одна моя половина порывалась присоединиться к ним, а вторая слышала строгий голос матери, отчитывающий за неподобающее поведение. Лорды не играют в мяч с вилланами, не перенимают их просторечные выражения и не опускаются до их уровня. Да и брат не позволял забыться… Бережно храня осколки прежней жизни, мы пытались применить их к новому положению, и когда ничего не получалось, отгораживались в своем мире. Мы были друг у друга, и этого хватало.
И постепенно желание впускать кого-то ещё в нашу жизнь окончательно сошло на нет, а чужие прикосновения стали не просто неприятными — от них передергивало. С женщинами я никогда не умела и не хотела слишком сближаться, а мужчин Людо ко мне и близко не подпускал.
Видимо, у Тесия никогда не вставало подобных проблем, поэтому беседа текла в целом свободно, несмотря на мои подчас неловкие или слишком односложные ответы.
Найденная впопыхах для соблюдения приличий дуэнья держалась поодаль, не мешая разговору, к тому же, кажется, была туга на ухо и подслеповата, так что даже вздумай Тесий обесчестить меня под первым же кустом, вряд ли что-то заметила бы. Однако при виде проступающего на его скулах румянца, когда наши взгляды встречались, я не могла представить его в этой роли.
Сад располагался за паласом. К нему спускалась широкая лестница с полустертыми ступенями и резной балюстрадой, сплошь увитой плющом и плетистыми розами, которым ещё слишком рано и опасно было цвести, и тем не менее они цвели — в марте месяце. На входе встречала старинная каменная арка. С неё почти до самой земли свисал гишпанский мох, волнуясь пушистой занавесью. Покачиваясь под порывами ветра, он пропускал тяжелые напитанные влагой ароматы. Арка казалась воротами в другой мир.
— Это один из старейших садов на материке, заложен, как и сам замок, ещё Конрадом Четырехпалым. Вы ведь слышали про основателя королевского рода?
— Тот самый, которого после гибели в военном походе причислили к святым, сварили в вине, а отделившиеся от плоти кости раздали самым уважаемым подданным и союзникам королевства? Про него все слышали, милорд. У нас дома даже…
…хранился ковчежец с фрагментом его пятки, пожалованным в качестве особой милости давно умершим потомком Конрада Четырехпалого нашему давно умершему предку, участвовавшему в том походе в звании генерала. Морхольты всегда были верной опорой трона, а останки святого, как известно, творят чудеса, оберегают и вообще несут благодать.
Но я вовремя спохватилась, сообразив, что Грасье не была оказана эта милость, и докончила:
— … кормилица рассказывала эту историю перед сном.
— Да, но он славен не только своей кончиной, — заметил Тесий, отодвигая мох, как штору, и приглашая войти.
Я сделала шаг вперед и замерла как вкопанная.
Сад на воде…
В гладкой поверхности отражался опрокинутый мир. В груди похолодело и сжалось. Одно дело ехать в ладье и совсем другое — ступать по хлипким мосткам. Уверена, все до единого хлипкие, даже вон тот, каменный… Я невольно попятилась.
— Что с вами? — с беспокойством спросил Тесий.
— Н-не люблю воду, — выдавила я, не отрывая глаз от застеленного зыбким покрывалом тумана озера, разбитого естественными и искусственными насыпями, иссеченного дорожками и аллеями. Из его черных мерцающих глубин ко мне тянулись призраки минувшего. — Мой брат однажды чуть не утонул…
 
Никогда не забуду выражение отца в тот миг, когда конюх вбежал в дом с Артуром на руках. Голова брата запрокинута, тонкие руки и ноги безвольно качаются, с одежды струится влага, а на кротком бледном до прозрачности лице застыло умиротворение.
«Ещё живой»
«Вытащили из реки»
И глухой горловой стон отца.
Мужчины отнесли Артура в родительские покои. Глядя из-за двери на хрупкую фигурку, такую маленькую на огромной кровати, придавленную толстой шкурой покрывала, я испытываю страх за брата и беспокойство, передавшееся мне от взрослых. Все они знают какую-то тайну… Слуги перешептываются в переходах коридоров, обмениваются странными взглядами.
Я снова смотрю на Артура. Отец опускается рядом, отводит с его лба волосы, что-то шепчет, гладит, а потом роняет голову на скрещенные руки.
Тем же вечером Людо стоит перед ним, кашляющий и почти такой же бледный, как Артур, но в глазах — дерзкий вызов.
— Я знаю, это ты.
Брат дергает плечом и равнодушно смотрит в сторону.
— Артур почти не умеет плавать, сам бы он ни за что не полез на середину реки, зная, какое там течение. Его кто-то выманил.
Людо внимательно рассматривает мозоли от меча, пробует ногтем корки. Сейчас на свете нет ничего важнее этих мозолей.
— Зачем? — зловеще тихо спрашивает отец, поднимаясь из глубокого кресла, и подходит к нему вплотную.
Брат упрямо не поднимает глаз, и отец бьет его наотмашь. Тяжелые перстни кастетом срывают кожу на скуле. Людо падает, но прежде чем успевает подняться сам, отец вздергивает его на ноги за рубаху на груди и запрокидывает голову за волосы.
— Ты хоть понимаешь, что сам чуть не погиб?! — рявкает ему в лицо. — Чуть не лишил меня обоих сыновей! Да как ты мог, он же твой брат!
— Он мне не брат! — с ненавистью кричит Людо, одной рукой пытаясь высвободить волосы, а второй стучит себя кулаком в грудь. — Я! Я твой сын! А он жалкий слабак, ошибка Праматери! Я лишь хотел избавить тебя от обузы!
Занесенная для нового удара рука замирает, и Людо, вывернувшись, отскакивает, промакивает скулу, но лишь сильнее размазывает кровь.
Ладонь отца опускается, и раздается тусклое:
— Вон с глаз моих.
Брат выбегает из комнаты, не заметив меня, спрятавшуюся за дверью.
А отец, как-то вмиг постарев и сгорбившись, падает обратно в кресло, словно ноги больше не держат, и закрывает лицо руками. Вскорости из-за ладоней раздаются странные звуки, плечи сотрясаются, и я с ужасом понимаю, что он плачет. Ни до ни после я никогда не видела отца плачущим… Мне невыразимо горько и стыдно — за себя, что увидела его таким, и за него. Отцы не должны плакать…