Мальчик из Бухенвальда. Невероятная история ребенка, пережившего Холокост

– Из Польши, – сказал я. Я был сосредоточен на игре. У меня собралось несколько тузов, и я собирался выиграть.
– Это я знаю, – смеясь, ответила она. – Но откуда именно?
– Из маленького городка. Вы про него не слышали, – сказал я через плечо. Но тут же, вспомнив о вежливости, добавил: – А вы откуда, Роза?
– Из России, – ответила она, всунув голову в кухонную дверь.
– А из какого городка? – настаивала Ганна. Похоже, она собиралась прояснить этот вопрос. – Ты удивишься, но я могу его знать.
Я сбросил оставшиеся карты и победным жестом поднял руки над головой. Впервые мне удалось выиграть у Жака и Анри.
– Скаржиско-Каменна, – сказал я, обернувшись к Ганне.
И тут я услышал, как Роза испустила сдавленный вскрик. Я поглядел на нее – она несла в руках стопку тарелок. Глаза у нее стали огромные, как блюдца, а лицо побелело.
– У меня брат в Скаржиско, – медленно произнесла она дрожащим голосом. – Чем занимается твой отец? Как… – запнулась она, – как его зовут?
– Он был портным… шляпником… – ответил я, поднимаясь с пола и гадая, что происходит.
– Мой брат сшил эту скатерть, – сказала Роза, дрожа всем телом.
Теперь глаза расширились и у меня.
– Папу звали Хил, – сказал я, и мой голос сорвался. Я словно знал все наперед – как в тот раз, когда Абе собирался нам сообщить, что уезжает. Роза уронила тарелки и рухнула на пол рядом с ними. Мне казалось, что я сейчас упаду тоже.
Анри и Жак бросились к матери, а я так и стоял, замерев на месте.
– У меня было предчувствие, – заговорила внезапно Ганна. – Иногда у меня такое бывает – я могу предсказывать судьбу. Как вашу сейчас.
И тут я понял, почему Жак и Анри показались мне такими знакомыми. Ни Розе, ни Ганне уже не надо было ничего говорить.
– Maman, очнись! – звал Анри, а Жак кричал Ганне бежать за доктором.
Но Ганна только рассмеялась и сказала, что в этом нет нужды.
– У Розы просто шок. Через минуту она придет в себя.
Жак побежал за водой. Когда он вернулся, веки у Розы задрожали.
– У меня был обморок, – хрипловато произнесла она.
Роза села на полу, с красными щеками, поправила блузку и расстегнула верхнюю пуговицу, чтобы легче было дышать. Все это время ее глаза были прикованы ко мне.
– В чем дело, maman? – спросил Жак, поглядев сначала на свою мать, а потом на меня. – Ты знаешь Ромека?
– Да! – сказала наконец Роза. – Да! Он мой племянник, – прошептала она. – Ромек – ваш двоюродный брат. Ромек…
Роза попыталась встать, но ноги ее подкашивались. Жак и Анри проводили мать до дивана.
– Хил – мой брат, Ромек, – повторила она, – Ромек – моя плоть и кровь.
    
Глава восемнадцатая 
Теперь я вспомнил.
Вспомнил Розу.
Я был маленький – года три-четыре. Она приезжала навестить папу. Роза остановилась у нас дома. Мама с папой отдали ей свою кровать, и мама спала с Лией, а папа – с Хаимом и Абрамом.
Роза выглядела, как существо из другого мира, в своих шерстяных костюмах и шелковых блузках, с жемчугами и в белых перчатках. Большинство матерей в Скаржиско-Каменне носили такие длинные юбки, что подметали подолом пол, а сверху громоздкие кофты и свитеры. Польские еврейки повязывали головы шарфами, а у Розы были шляпки с перьями и кружевом. Волосы они не стригли, а заплетали в косу или сворачивали в узел на затылке. Роза же ходила с распущенными волосами, и ее кудри, которые она подкручивала пальцами, свободно спадали на плечи. Роза пользовалась румянами и помадой. Теперь я вспомнил, как она казалась мне второй по красоте женщиной на свете после Голды.
Теперь Роза стала худее.
Но в конце концов похудели мы все.
– Я никогда бы тебя не узнала, – сказала Роза, сжимая мою руку. Я судорожно сглотнул. Конечно, она не узнала бы меня. Я и сам себя не узнавал.
Роза рассмеялась, и я вспомнил этот смех – как он наполнял наш дом в Скаржиско-Каменне. Когда папа уехал из России, спасаясь от погромов, его сестра была еще ребенком. Повзрослев, она вышла замуж и вместе с мужем переехала во Францию. Она никогда не жила в Скаржиско-Каменна.
Роза, вспоминал я, двигалась очень легко. Теперь ее словно придавило к земле от тревог, хоть она и старалась улыбаться.
Жак и Анри уселись по-турецки на полу и слушали, как их maman рассказывала истории про моего папу и их детство в России: с морозными зимами, катанием с горы на санках, дележкой обуви, потому что денег у семьи было мало и купить каждому ребенку по паре они не могли.
Для моих двоюродных братьев это было развлечение. Они просили еще и еще, и их лица светились любопытством.
Для нас с Розой ее рассказы значили куда больше.
Оба мы нашли то, за что могли держаться.
 
* * *
Я рассказал Розе, Анри и Жаку все, что помнил о своей жизни… о жизни «до», опустив, конечно, терзавшую меня злость на папу.
Воспоминания нахлынули на меня, словно внутри прорвало какую-то дамбу.
Все началось с ароматов – как когда-то говорила Лия. Ароматные травы, которые Роза положила в суп и которые мама использовала тоже, сладкий сок яблока, даже гул аэроплана над головой, – все это помогло мне вернуться в прошлое. Я сказал Розе, а потом профессору, что, видимо, ничего не забыл. Просто отодвинул воспоминания подальше и запер там.
Теперь, спустя почти полтора года после нашего освобождения, мой мозг начал возвращать их мне. А вместе с ними вернулась ярость, которая меня пугала.
Прошло еще несколько недель, а новостей из Швейцарии так и не поступило, и вот, несмотря на плотный график занятий, после которых я отправлялся повидаться с Авророй и снова садился учиться, прерываясь разве что на еду, я понял, что не могу больше ждать. Я просыпался с головной болью, дрожа всем телом. Мне казалось, я скатываюсь в тот же транс, который пережил, когда узнал, что не смогу вернуться в Польшу. И за все это, подумал я как-то утром, следует винить папу.
И вот новости, которых я так ждал, пришли.
Мальчик в Швейцарии – не Мотл. Его зовут Моисей Вайсман.
Все, что я столько времени таил внутри, прорвалось наружу. Мне хотелось кого-нибудь ударить. Я сидел, закусив губу, пока мадам Минк пыталась меня успокоить, говоря, что будет искать и дальше, что не оставит камня на камне, лишь бы разыскать моих родных.
В тот вечер я не мог ни есть, ни спать.
Я беспрестанно ворочался в постели.
Наутро, услышав, как на улице просыпаются ласточки, я схватил рюкзак, оставшийся от Ральфа, сложил туда мою зубную щетку, белье, смену одежды и рубашку, которую подарил мне Абе. Я уезжал.