Мальчик из Бухенвальда. Невероятная история ребенка, пережившего Холокост

Пока Жанна и Жан, ее муж, проводили время с режиссерами и продюсерами, мы с Изабель, Клодом и Мишелем сходили посмотреть Погоню, американский фильм про гангстеров, а потом Дамбо Уолта Диснея. Раньше я никогда не видел анимированных фильмов и был поражен тем, как оживали на экране рисунки – особенно говорящий слоник. Мне хотелось посмотреть больше таких лент, которые Клод называл мультиками.
Мы вчетвером брели в отель из кинотеатра под пальмами, овеваемыми мягким ветерком, а вокруг нас проплывали женщины в бальных платьях и мужчины в смокингах, направлявшиеся на вечерние показы и роскошные вечеринки, часто проходившие на больших яхтах, которые стояли на якоре в море.
Мне вспомнились Бухенвальд и Яков, и я задумался, где он сейчас. У него были большие уши, как у Дамбо. У Якова была переваливающаяся походка и длинные руки, он двигался медленно, но уверенно, что тоже напоминало Дамбо. Но Яков обладал уверенностью, а Дамбо – нет. Яков разыгрывал для нас целые комедии, отчего мы, мальчишки, хохотали потом часами. Он мог нацепить юбку и исполнить сразу несколько ролей, причем каждую – с разным акцентом. Мог изобразить пожилую даму, а потом, в следующее мгновение, превратиться в ее капризного внучка. Яков имитировал животных, и нам нравилось угадывать, кто он сейчас. В лагере с Яковом я научился играть в шарады. Научился смеяться благодаря ему. Он, думал я, по-настоящему заслуживал «золотой пальмовой ветви», главного приза Каннского фестиваля, как лучший актер. Сидя с Жанной и ее семьей и слушая, как они обсуждают фильмы и актеров, получивших эту награду, я думал, что Яков, Яков, среди всего того ужаса, рисковал жизнью ради нас, мальчишек. Он использовал свой дар рассказчика, актера, комедианта и музыканта, чтобы отвлечь нас от страданий, пусть хоть ненадолго. Это и есть настоящее актерство и отличительный признак подлинного артиста.
 
* * *
После окончания фестиваля мы еще на какое-то время остались в Каннах.
Как-то после ланча с кинозвездами, которые тоже задержались там, и полуденного отдыха на пляже Жанна и Жан усадили меня за уединенный столик в маленьком бистро на тупиковой улочке. Официант принес им устрицы, а мне – гамбургер. Мы пили «Шато Лафит-Ротшильд», полнотелое вино, совсем не такое, как наше сладкое вино «Киддуш». Жанна сказала, что «Шато Лафит-Ротшильд» – одно из лучших вин во Франции, а винодельня принадлежит Ротшильдам, ее соседям. Тогда я рассказал Жанне и Жану, что случилось, когда нас с мальчиками поселили в Шато Феррьер, тоже принадлежавший Ротшильдам.
– Жан – мой второй муж, – заговорила Жанна, когда я закончил.
Я увидел, как он сжал своей рукой ее руку. Жан посмотрел на Жанну тем же взглядом, полным любви, каким смотрели друг на друга папа и мама, Голда и Хаим.
– Я не могу больше иметь детей, – продолжала Жанна. – Все мои дети, которых я очень люблю, от моего первого брака. Мы с Жаном…
Она замолчала, и губы у нее задрожали, словно она вот-вот заплачет.
– Мы очень полюбили тебя, Ромек, полюбили, как родного сына, – сказал Жан.
– Мои дети считают тебя своим братом, – добавила Жанна.
– Я никогда не думал, что могу понравиться кому-то, – глухо пробормотал я.
– Речь о настоящей семье, – снова вступила Жанна, протянув руку к моей руке. Я чувствовал, как дрожат ее пальцы. – Мы хотим, чтобы ты стал членом нашей семьи, по-настоящему.
Я посмотрел ей в глаза. В них стояли слезы. Жанна всегда была очень собранная. Входила в комнату так, будто она тут главная, и обычно так оно и было. Она держалась так уверенно, как ни одна женщина, которую я встречал до тех пор. И вот теперь она плакала.
Я смотрел, не мигая, в лицо Жанны, не понимая, к чему она клонит, удивленный тем, что впервые вижу ее слабой и уязвимой.
– Я не могу больше иметь детей, – повторила она. Потом приоткрыла рот, и ее верхняя губа затряслась, но ничего не сказала.
Жанна прокашлялась.
– Мы хотим тебя усыновить, – сказала она, беря вторую мою руку. – Ты знаешь, что это означает?
Я перевел взгляд с Жанны на Жана. Его глаза тоже подернулись слезами. Он всегда был молчаливым, предпочитая соглашаться с Жанной. Я снова посмотрел на Жанну, которая сгорбилась на своем стуле. Она еще крепче сжала мою ладонь.
Свободной рукой Жан подтолкнул ко мне коробочку с красной ленточкой. Я высвободил ладонь и медленно открыл подарок. Внутри лежали золотые карманные часы на цепочке, похожие на те, что носил папа.
– Ты будешь нашим сыном? – спросил Жан. – Согласишься стать Ромеком Брандтом? Вот что такое усыновление. Ты станешь нашим ребенком.
Я судорожно сглотнул; тысяча мыслей кружилась у меня в голове.
Я не вернусь в Польшу. Не поеду в Палестину к Лие. Я буду жить в Париже, с Жанной и Жаном и их детьми в квартире, похожей на дворец.
– Вы хотите, чтобы я сменил фамилию? – напрямик спросил я.
Жан и Жанна закивали головами.
– Ты ни в чем не будешь нуждаться, – сказала Жанна, собравшись. Она выпрямила спину и расправила плечи, став опять собой прежней.
– Конечно, мы не заменим тебе твою собственную семью, но будем любить тебя как своего сына. Я бы хотела, чтобы и моих детей…
Голос ее дрогнул. Она снова вся сжалась.
– Если, – закончила наконец она, – я бы пропала, я бы хотела, чтобы моих детей кто-нибудь любил так же, как мы любим тебя.
– Но я же не знаю наверняка, что моя семья пропала, – быстро вставил я, глядя в землю. Я знал, что в устах Жанны слово «пропал» означает «мертв».
– Хорошо, до тех пор, пока мы их не найдем, – уверила она меня. Жанна снова сжала мне руку изо всех сил. – А тогда мы сделаем все, чтобы помочь и им тоже.
Я начал задавать Жанне и Жану вопросы.
Смогу ли я видеться с Анри, Жаком и Розой?
– Ну конечно! В любое время, – ответил Жан, который впервые за все время нашего знакомства взял на себя главную роль в беседе.
– Если мы найдем моих родителей или еще кого-то из моей семьи, они смогут переехать ко мне во Францию? Потому что в Польше, у нас дома… – я запнулся; мне страшно было думать про Польшу и других людей, живущих в нашем доме.
– Да! – воскликнули Жан и Жанна одновременно.
– И я все равно смогу учиться в техникуме?
Жан и Жанна рассмеялись.
– И в Университете, и где еще пожелаешь. Мы всемерно поддержим тебя.
– И я смогу встречаться с профессором… профессором Манфредом?
– Он твой друг? – спросил Жан.
Я кивнул.
– Тогда он и наш друг, – последовал ответ.
– А мне можно будет приглашать моих друзей из центра, Салека, Джо и Марека в гости с ночевкой?
– Ну да, – ответила Жанна, улыбаясь. – Да – что бы ты ни пожелал. Я бы очень хотела, чтобы вы проводили время у нас дома.