Сахаров и власть. «По ту сторону окна». Уроки на настоящее и будущее
БА:
23 октября 1953 г. по инициативе И. В. Курчатова 32-летний А. Д. Сахаров был избран в АН СССР. «Кто-то там с большим стараньем каблуками стук да стук. / Это молодой избранник Академии наук» – не знаю почему, но мне, 14-летнему, запомнилась эта глупая частушка новогоднего конферансье, которую я услышал в новогоднюю ночь в Сарове по радио (трансляция из Колонного зала Дома Союзов 31 декабря 1953 г.). Таким образом Сахаров был упомянут среди прочих знатных людей страны, хотя фамилия сверхсекретного академика не называлась. И я тогда не имел представления, о ком идет речь. И о существовании Сахарова я тогда не знал, хотя мой отец был с ним знаком. Мы – дети – тогда много чего не знали. Например, в городе (Сарове) все время были слышны какие-то отдаленные взрывы. На наши любопытные вопросы взрослые всегда говорили, что это «пеньки взрывают». Это были, конечно, не атомные взрывы. Много позже я узнал, что на удаленных от города «площадках» отец и его сотрудники изучали свойства различных веществ, включая начинку ядерных боеприпасов – урана и плутония, при сверхвысоких давлениях, получаемых при подрыве обычной взрывчатки. Конечно, «пеньки взрывали» и другие сотрудники объекта.
Сахаров:
«В октябре Харитон и Зельдович одновременно уехали в отпуск. Через несколько дней меня вызвал к себе Малышев и попросил представить ему докладную записку, в которой написать, как мне рисуется изделие следующего поколения, его принцип действия и примерные характеристики. Конечно, мне следовало отказаться – сказать, что подобные вещи не делаются с ходу и одним человеком и что необходимо осмотреться, подумать. Но у меня была некоторая идея, не слишком оригинальная и удачная, но в тот момент она казалась мне многообещающей. Посоветоваться мне было не с кем. Я написал требуемую докладную, кажется, не выходя из здания Министерства, и отдал ее Малышеву.
Через две недели я был приглашен на заседание Президиума ЦК КПСС (в 1952 году так было переименовано Политбюро ЦК, а в 1966 году – восстановлено старое название).
Председательствовал Маленков. Накануне Малышев говорил мне:
– Не волнуйтесь. Теперь, при Георгии Максимилиановиче, все совсем не так, как раньше. Он хорошо, с уважением относится к людям.
Маленков действительно вел заседание очень спокойно, ровно, ни разу не прервав докладчиков. Это был плотный, круглолицый человек в серой куртке. Он сидел во главе стола почти все время молча. Говорят, когда заседания проходили при Сталине, Маленков председательствовал стоя.
Основное сообщение сделал Малышев, мне остались только некоторые пояснения. Я старался говорить как можно осторожней, с максимальными оговорками. Но меня не воспринимали с этой стороны всерьез, считая, видимо, что я перестраховываюсь, тем более, что все опасные обещания уже были даны Малышевым. Единственный, кто задавал мне конкретные вопросы, был Молотов. Меня поразил его облик, так не похожий на портреты, – пергаментно-желтое лицо, выражение какой-то постоянной настороженности, как будто каждый момент ему угрожает смертельная ловушка. С трудом я узнал по висевшим когда-то повсюду портретам Кагановича. Он все время молчал, не произнес ни слова. Остальных членов Президиума я просто не запомнил.
Результатом заседания Президиума – той его части, на которой я присутствовал, и другой, проходившей с другими приглашенными, ракетчиками, – были два Постановления, вскоре принятые Советом Министров и ЦК КПСС. Одно из них обязывало наше Министерство в 1954–1955 гг. разработать и испытать то изделие, которое я так неосторожно анонсировал.
Другое постановление обязывало ракетчиков разработать под этот заряд межконтинентальную баллистическую ракету. Существенно, что вес заряда, а следовательно, и весь масштаб ракеты был принят на основе моей докладной записки. Это предопределило работу всей огромной конструкторско-производственной организации на многие годы. Именно эта ракета вывела на орбиту первый искусственный спутник Земли в 1957 году и космический корабль с Юрием Гагариным на борту в 1961 году. Тот заряд, под который все это делалось, много раньше, однако, успел “испариться”, и на его место пришло нечто совсем иное. Об этом я пишу в следующих главах…
В конце 1953 года Президиум Верховного Совета СССР принял постановление о присуждении И. Е. Тамму и мне звания Героя Социалистического Труда, а Совет Министров СССР – о награждении каждого из нас Сталинской премией в сумме 500 тыс. рублей (по старому курсу, конечно; это были колоссальные деньги, значительно превышающие открытые Сталинские премии). Впоследствии Сталинские премии были переименованы в Государственные. Я плохо распорядился своим неожиданным богатством, как я пишу дальше. Тогда же было принято решение о строительстве для каждого из нас дачи в подмосковном поселке Жуковка. Я об этом узнал много поздней…
Награжденные медалью Героя Социалистического Труда и часть других награжденных были вызваны (кажется, в феврале) на заседание Президиума Верховного Совета в Кремль, награды вручал Председатель Президиума маршал К. Е. Ворошилов. В это время Ворошилов был уже очень не молод, он был невысокого роста, “сухонький”, но явно еще крепкий. Когда дошла очередь до меня, Ворошилов сказал:
– Мне сказали, что Сахаров особенно отличился. Дай-ка я тебя расцелую.
Он обнял меня и расцеловал, а один из его помощников прикрепил мне “звезду”».
Глава 7. 1954–1955«Третья идея», «Израиль» и «Египет», испытание РДС-37. Конфликт с маршалом Неделиным, гибель Неделина и угроза глобального всесожжения
«Третья идея», «Израиль» и «Египет», испытание РДС-37
Сахаров:
«Уже в первые месяцы нового, 1954-го, года, нам, теоретикам объекта, стало ясно, что мои предложения, легшие в основу докладной, не обещают ничего хорошего.
Между тем у нас возникла новая идея принципиального характера, назовем ее условно “третья идея” (имея в виду под первой и второй идеями высказанные мной и Гинзбургом в 1948 году). В некоторой форме, скорей в качестве пожелания, “третья идея” обсуждалась и раньше, но в 1954 году пожелания превратились в реальную возможность.
По-видимому, к “третьей идее” одновременно пришли несколько сотрудников наших теоретических отделов. Одним из них был и я. Мне кажется, что я уже на ранней стадии понимал основные физические и математические аспекты “третьей идеи”. В силу этого, а также благодаря моему ранее приобретенному авторитету, моя роль в принятии и осуществлении “третьей идеи”, возможно, была одной из решающих. Но также, несомненно, очень велика была роль Зельдовича, Трутнева и некоторых других, и, быть может, они понимали и предугадывали перспективы и трудности “третьей идеи” не меньше, чем я. В то время нам (мне, во всяком случае) некогда было думать о вопросах приоритета, тем более что это было бы “дележкой шкуры неубитого медведя”, а задним числом восстановить все детали обсуждений невозможно, да и надо ли?..»
Ю. Б. Харитон, В. Б. Адамский, Ю. Н. Смирнов, «О создании советской водородной термоядерной бомбы» (в книге «Юлий Борисович Харитон. Путь длиною в век» [14]):