Вторая жизнь Марины Цветаевой: письма к Анне Саакянц 1961 – 1975 годов

А теперь перейдем к нытью от 12 ноября. Письмо писано неблагодарной скотиной рыжей масти, вот и всё, пожалуй, что могла бы сказать по существу оного. Сама была такая, за исключением масти, знаю! Видите ли, Анечка, нет человека, ежедневно довольного каждым своим днем — ни среди тех, кто нянчит детей, ни среди тех, кто их не нянчит, ни среди тех, кто пробавляется романами, ни среди… и т. д. до бесконечности. Каждый живой человек в «вопросах» счастья или задним умом крепок, или надеется на неоторванные листки календаря, и каждый живой человек не совпадает со временем. Все укладывается во французскую формулу — «Si jeunesse savait, si viellesse pouvait…» [346]. И Ваше «поразительно мало видела» и т. д. туда же укладывается… Это Вы-то, живя в Москве в такие годы мало видели? А какого, простите, черта, Вам еще надо? Много видит тот, кто умеет смотреть, Вы как раз умеете… Остальное же — многое — уже в Ваших руках или еще приплывет. Вы сейчас можете много куда ездить — от всего СССР до ближайших заграниц. Уж в Чехию-то можно было бы съездить, или хотя бы с толком посмотреть Прибалтику, которая «ближайшим заграницам» не уступает. Просто встряхнуться — как пес — от кончика носа до кончика хвоста. Этого недостает — но это в Ваших силах!
Все «вообще преданные глаза» — это, так сказать, аксессуары, и всё это не то, до той поры, пока рассудком не решишь, что — то. Но лучше не надо. Любовь бывает одна в каждой жизни, и бывает непременно (и чаще всего не к тому человеку), и всё летит к чертовой матери. Мне очень жаль Вас, но и у Вас также будет. И потом опять — с трудом вернетесь к жизни, ибо это — не жизнь.
Да, милый мой, трудно в одной комнате втроем, я это знаю. А — одной в той же комнате? Надо все время брать себя за волосы и чуть-чуть приподнимать над сегодняшним днем, чтобы сердцем понимать, как же он мил и неповторимо хорош, и осужден на исчезновение — именно он, этот будничный, похожий на другие и вместе с тем всегда особенный — день. Быть очень ему благодарной и за любовь, и за товарищество, и за работу, и за отдых, и за папу с мамой, и за русопятого соредактора, и за то, что на много столетий вперед петитом набранная фамилия рыжего стоит на книжечке Цветаевой — первого посмертного шага в родную литературу. Много, много за что можно благодарить каждый день.
Я этому научилась не сразу — и столько упустила, пропустила — жаль! Наверное — и сейчас упускаю — старею; но всё же…
Был день, когда в мою жизнь заглянул некий человек с пестрыми волосами и ресницами, некий зверек — овцезмей — у меня отмечен белым камешком. Тоже был день как день — и ничего особенного…
Спать пора — и давно. Шушка спит на самом теплом месте, на печке. Тетка Валерия сегодня спит в Москве — отбыла нынче с тридцатью баулами и одним супругом [347]. Спокойной ночи и Вам!
Целую.
 
 
А. Э.
 
    
59 
 27 ноября 1961 г. [348]
 
 
 
Сожравши макароны и порцию борща,
 
Сижу я над Скарроном, зубами скрежеща.
 
Сминая папиросы и семечки луща,
 
Решаю я вопросы, душою трепеща:
 
Нужны ли сочиненья в честь шпаги и плаща,
 
При свете выступлений великого Хруща?
 
Нужны ль народу темы про даму и хлыща?
 
В век атомной проблемы нужна ли нам праща?
 
Проходит по страницам, подолом полоща,
 
Испанская девица, любовников ища;
 
Та — толстая, как бочка, а эта — как моща,
 
Толкается по строчкам, болтая и пища.
 
Одна другой милее — но все ж, не клевеща,
 
Ведь каждая глупее свинячьего хряща!
 
А юноши, не краше на заднице прыща,
 
Не сеют и не пашут, по принципу клеща…
 
Живут они, друг друга перчатками хлеща,
 
Любовники супругам весь день дают леща…
 
Но их существованье, достойное хвоща,
 
Расходится в изданьях, хоть и по швам треща…
 
«Искусство» и «Гослиты», свой опыт обобща,
 
Пускают в сет пиитов, всю прозу истоща…
 
Все это наш читатель приемлет, не ропща,
 
Театра почитатель сидит, рукоплеща,
 
Любуясь, как на сцене, средь лилий и плюща,
 
Купаются в изменах актеры сообща…
 
Гряди скорей, Софронов [349], комедии таща,
 
Гони взашей
 
Эфронов — на них нужна вожжа!
 
Скарронов,
 
…Итак, Анетке рыжей (пусть примет, не взыща!)
 
Нажив на этом грыжу, шлю тридцать рифм на «ща» [350].
 
 
 
—
И одну на «жжа!».
Вот что, милый друг, там, где надо бы конвоировать Розу, Вы изволите прохлаждаться с «соредактором», заменяя полезное приятным. Нехорошо; Розу без намордника нельзя пускать.
Почему «они» горят желанием связаться с ЦГАЛИ? Потому что мечтают уже третий год как-нибудь, где-нибудь блеснуть, и не знают, как это делается. Каждый «казенный дом» приводит их в радостный трепет, ибо они еще не научились разбираться в их, так сказать, гамме. Цветаеву они собирают с несколько бо́льшим чувством, чем иные этикетки, но собрание составлено только по принципу «нечист на руку» (Володя), а не по любви к собираемому… 99 % — краденое из архивов «Воли России» и др.
Передайте, пожалуйста, алчущим, что на днях будет тираж «Страниц» — разрешили со скрипом 30 тысяч вместо 75, и альманах будет в продаже в Москве — на днях, обратно же. А мне действительно очень муторно добывать через Оттенов, через Калугу, таскаться через весь город по гололеду, отправлять почтой. Много времени уходит, а трачу его лишь на очень немногих избранных! Три Пастернака — Гималаи мечтаний. Джомолунгма (??).
Перестаньте шипеть и сплетничать на Инку. И что Вам дался Волконский, потомок Ломоносова (см. Огонек. № 47)?! [351] Волконский — тоже музыка.