Вторая жизнь Марины Цветаевой: письма к Анне Саакянц 1961 – 1975 годов
Придется нам всем еще раз пострадать за «вчера — офицера́». (Кабы только за это, и только раз!)
Кончаю, трудно перечесть [590], т. к. Евгения Михайловна отбывает. Обнимаем, целуем, спасибо, дружок!
Ваша А. Э.Анечка, если успеете: надо бы выслать пригласительные билеты на действо [591] в Пушкинском музее Евгении Михайловне Цветаевой (на 3 ч.) Москва, ул. Чехова, д. 21, кв. 5, Анастасии Ивановне Цветаевой (на 2 ч.) Москва, ул. Горького, д. 26/1, кв. 9, Валерии Ивановне Цветаевой Таруса Калужской, 1-я Дачная, д. 13, Юрию Константиновичу Ефремову. Москва В333, Первая Черемушкинская, д. 4/34Б, кв. 36.
46
22 сентября 1962 г.Милый Рыжий, Вас надо немедленно связать и заточить в сумасшедший дом; теперь Вам разрешат ехать «загранку» не раньше, чем через 10 лет, что совпадает с маминым 80-летием, из-за чего Вы обратно же не поедете. И так далее
А я-то уж и не писала Вам, думая, что не застану на территории Советского Союза. Ан застала. Итак, милый мой, Ваши дары волхвов обрадовали и удивили. Поразили, ибо книжечки эти не находимы. И испугали, т. к. на них, на обеих, явственно, как татуировка, проступали библиотечные штампы. Воистину, пути Господни неисповедимы, так же, как и Ваши. Спасибо, дружок; ни одной из этих книг у меня нет. Обнимаю и целую.
Сегодня разменяла последнее действие Скаррона, концу в первых числах октября, будем живы. Вчера не работалось (выбилась из графика, провожая Аду и покупая в «комиссионном» магазине дешевые яйца, мало похожие на куриные. Скорее всего — продукция пикассовских голубей) [592]. Прислать печатать нечего, т. к. весь этот галоп не отредактирован, т. е. «г.» еще не превращено в конфетки. Еще одна скорбная мысль: как только возьмусь за мамину книгу, обязательно навалится трехтысячестрочный Лопе: ведь его еще не редактировали, а редактор Любимов, очень строг и взыскателен, и единым манием <махом или мановением??> разоблачает «конфетку», возвращая ей первоначальную сущность… Чую, что там будет агромаднейшая работа — Господи, как жить на этом свете, чтобы протоптанней и легше? [593] Сегодня звонил Оттен, сообщил а) что подборку в «Новом Мире» [594] выкинул Главлит из-за «Пушкин в роли русопята»; б) что Вика Швейцер обращалась к нему за помощью в организации юбилейного вечера в ЦДЛ, каковой организацией она занимается; в) что в Польше уже вышла книга переводов Цветаевой, куда входит гослитовский томик и «Тарусские страницы»; г) что там же готовится к печати том прозы, в полтора раза больше американского [595]; д) что он отлично знает «Леночку Юнгер» [596] (по поводу того, что пьеса «Милый обманщик» [597] должна 6-го идти в Художественном театре в переводе Голышевой [598] — со Степановой [599] в женской роли) — что Леночка не актриса и никогда ею не была, что это — т. е. «Леночкино» актерство — самодеятельность низкого уровня, что Леночка мила в быту и только, и что всю войну она отсиживалась … в Голливуде!!! (Себе бы так!)
Был у меня Макар [600] с супругой, от которой рассмотрела только острые ботинки; он советует оставить всё содержимое (хотя бы для того, чтобы было что выкидывать кому-то!) и предлагает, что рукопись сдаст сам (он член художественного совета (?) в Советском писателе). Впрочем, все это он должен был Вам разобъяснить в четверг? ЦДЛ способен не выделить помещения, если Воронков приложит руку; тут очень некстати эта история с подборкой в «Новом Мире» — и в любом варианте, в т. ч. и в оттеновском. Тетка все продолжает одаривать меня письмами про камень, наконец споткнулась где-то в Павлодаре и пришибла харю об асфальт; Валерия же поет «Скоро ты будешь, ангел мой…» [601], сама сегодня слышала. Спасибо за все, милый, простите за этот «через пень колоду».
Ваша А. Э.О чем писать Звягинцевой, если еще ничего насчет ЦДЛ неясно?
47
24 сентября 1962 г.Милая Анечка, про Эммануила Григорьевича [602] прочла 23 вечером в «Известиях» — послала телеграмму Галине Осиповне [603], Маргарите [604] и Вам для Юли, адреса которой не знаю. Конечно, из трех известных мне женщин больше всего думала — и думаю — о Юле, у которой была отнята даже возможность, что была у меня — зайти проведать, увидеть совсем живого человека, косящегося лукавым глазом, смеющегося, настоящего, без скидок на болезнь, на то, что уже стояло в изголовье. Я рада — если вообще вокруг этого может быть «радость» — что передали ему Юлин привет, получила от него — ей, пожала за нее его крепкую руку, поцеловала его — придя — за себя, уходя за нее. Но она-то этого была лишена. Никакое горе не перемалывается (то, что перемалывается — не горе!) и из му́ки муки́ не получается, но со временем всё уходит на самое дно души, там живет, а жизнь идет поверх… Так будет и у Юли.