Катя едет в Сочи. И другие истории о двойниках
– Мы стараемся предоставить нашим туристам объёмную картину, – сказала Вогулкина, пытаясь отцепить от своих мыслей Ясного, образовавшего там нечто вроде колтуна. – Действительно, официальная церковь не признаёт найдённые в Поросёнковом логу останки Романовых. Я ведь рассказывала вам об этом, когда мы осматривали монастырь! По версии церковников, после уничтожения тел Романовых уцелела одна лишь фаланга пальца Александры Федоровны. Она замурована теперь в Брюссельском храме. Мы как раз подъезжаем к Мемориалу. Вещи можете оставить в автобусе, остановка будет совсем короткая.
Почти половина экскурсантов осталась на своих местах, но синенький платочек почему-то ринулся к Мемориалу первым.
– Вот здесь обнаружили тела почти всех Романовых и их верных слуг. А вон там, – Юля махнула рукой в сторону небольшого леска, куда вела узкая тропинка, – были найдены останки Марии и Алексея.
Высокомерный с каким-то особенным смаком щелкал фотокамерой, словно бы заново расстреливая Романовых, а «синий платочек», пригорюнившись, сказала Юле:
– И ведь даже берёзы здесь растут кривые да низкие! Вот какая вам ещё нужна правда, безбожники?..
Юля так вымоталась после этой поездки, что даже в квартиру к себе поднялась не сразу. Чуть не полчаса сидела на лавочке, остывая. Яблони уже начали облетать, и после недавнего дождя нежные лепестки прилипали к туфлям: звучит романтично, а выглядит, как будто встал ногой в размокшие бумажные салфетки.
Снова позвонил Паша.
– Ты чего такая варёная? Дома сегодня? Заехать?
– Не надо, – сказала Юля. – В крематории завтра увидимся.
Слово «крематорий» показалось вдруг нежным и сладким. Крем здесь звучал, не кремация.
Был ли Ясной таким же ухоженным в гробу, как в жизни?
Был ли там Ясной вообще?
И почему никто не предупредил о том, что хоронить его – или очередного двойника, Кузина, Спиридонова, Игнатьева, Зельдовича, всех сразу – будут под крышкой?..
Вогулкина приехала в крематорий раньше времени. Пока ждала, купила в киоске четыре красных гвоздики (их здесь бессловесно заворачивали в бумагу, не предлагая «как-нибудь оформить»). Наблюдала за тем, как входят в зал ожидания другие прощальники – лица их были Вогулкиной незнакомы, но пару старух из Дома Чекистов она вроде бы опознала. Они были без цветов, с решительным выражением на лицах. Странное дело: Ясной умер, сама Юля постарела, а обманутые старухи почти не изменились. Заколдованный дом. Там, наверное, не бумаги Анастасии Романовой замурованы, а рецепт вечной жизни.
А вот капитан Воронин-Ваулин в крематорий почему-то не явился.
Тоже умер, поди. И ведь не проверишь! А старухи – живы…
Чем дольше стояла Юля у закрытого, с прикрученной винтами крышкой гроба, тем сильнее прорастала внутри неё тоска: стойкий сорняк с мясистым корнем.
Стебель тянулся от сердца к горлу, чтобы выскочить воплем, – но по кому ей вопить, не по Олегу же Аркадьевичу Ясному?
Или всё-таки по нему?
Жизнь большинства людей скучна и утомительна, особенно жизнь условно порядочных людей, таких как Юля и Паша. Да, они не обманывают, не воруют, не выдают себя за генералов и даже грешат исключительно по расписанию, утешая себя тем, что не хотят доставлять своим ближним непереносимых мучений. Но жизнь их становится с каждым годом всё тяжелее, каменеет день ото дня. Сбросить бы её с плеч, как гору, которую Сизиф вполне мог бы принести к Магомеду, – и стать таким образом его двойником.
Паша, пробравшись ближе к гробу, взял Юлю за руку, и она вспыхнула от радости, которая пока ещё не растворилась в утомительной, скучной жизни. Но скоро и от неё ничего не останется, кроме двух-трёх искр в памяти – и те со временем погаснут.
«Кто зажёг в тебе свет, обернётся твоей тенью и в ночной тишине вырвет сердце из груди», – на сей раз это не Паша, а Юля вспомнила подходящую к случаю цитату.
Но вслух произносить не стала.
Смотрела, как условный брат Ясного идёт к микрофону, слегка раскидывая носки в стороны. Балетная походка!
Думала, что покойник, скорее всего, и вправду учился в Пермском хореографическом училище, был внуком генерала Игнатьева и владельцем работ Марка Шагала. Вся его ложь – временами топорная, временами изысканная, как брюссельское кружево, все его преступления, мошенничества, обман – вырастали из желания быть честным с собой, а не с другими. Он сам был своим собственным двойником, а не искал сходства с другими, как это делает весь мир.
Юля высвободила свою ладонь из Пашиной руки – и улыбнулась, как не принято на похоронах.
Даже на похоронах афериста.
Игрок за номером 12849Человек вечно должен думать о лице, которое прячут, но в действительности берёт в расчёт лишь маску, данную маску, а не какую-либо иную. Скажи мне, какую маску ты носишь, и я скажу, какое у тебя лицо.
Хулио Кортасар
За окном ходили бабушки-сталкеры: без масок, перчаток и чувства вины. Комарова с высоты второго этажа сверлила бабушек взглядом на протяжении сигареты. Потом возвращалась в комнату, бахнув балконной дверью, и снова хваталась за горячий планшет. Игрок за номером 12849 прислал вызов. Счёт 45:3 в её пользу.
Комарова была уже не молоденькая, поэтому всё про себя отлично знала. Понимала, что надо держаться подальше от всяких там денежных пари, казино и компьютерных игрушек. Даже от невинных аркад вроде той, где Губка Боб бегает от Планктона. В эту аркаду играл Ваня ещё в первом классе, а мать его, всего лишь раз попробовав, прошла махом несколько уровней и тут же испугалась, ощутив нехороший внутренний зуд: алчбу продолжения.
– А Парамоша-то азартный, – сказал ей давным- давно Миша Зайцев, забывшийся, как предполагалось, напрочь вместе с группой Queen, префом и сигарами, которые Миша курил со знанием дела, несмотря на нищие девяностые. И вот теперь вспомнился, явился в памяти объёмно, потащив за собой весь тот вечер, месяц и год.
Парамоша возник тогда в разговоре вот по какой причине. Вечером у холостого Зайцева собирались компании условно интеллигентных людей, и с одним из них (Кирилл – очки, бородёнка, «Беломор») Комарова внезапно схлестнулась в споре: Кирилл говорил со слюнями на губах о какой- то западной модели по имени вроде бы Виктория Мазза. А Комарова была совершенно уверена в том, что эту самую Маззу зовут Валерией, – не потому что следила за её, прости господи, карьерным ростом, а потому что обладала уникальной памятью на любые человеческие имена (даже венгерские и китайские).
Кирилл закусил удила вместе с бородёнкой, слюни, как праздничный салют, полетели во все стороны.
– Виктория! – кричит. – Гадом буду, Виктория!
А тогда ведь не было телефонов с интернетами, как сейчас, когда любой спор решается молчаливым гуглением нужного слова – и торжествующим показом нужной ссылки. Надо было искать какие-то журналы, доказывать знание матчасти.