Девочки Талера

Слышу сбоку сопение, осторожно поворачиваю голову, и меня накрывает волна нежности. Рядом возле меня спит Полинка, укрытая детским одеяльцем, а по другую сторону от дочки спит Тимур.
Быстро ощупываю себя — я лежу в постели, под одеялом. На мне моя ночная трикотажная пижама, сухая. Хорошо помню ощущения, будто плаваю в луже. И помню, как Тимур меня обтирал и переодевал.
Он спит на животе, с его стороны постель не разобрана. Они такие смешные с Полькой во сне, у них одинаковые выражения лица — насупленные, серьезные. Протягиваю руку и глажу дочку по пухлой щечке — она уже стала как хомячок. Смешная моя девочка…
Убираю руку, устаю. Глаза закрываются. Помню, что я легла спать возле кровати Полинки, чтобы мерить ей температуру. Потом пришел Тимур, лег возле меня, укрыл нас одеялом, и я прижалась к нему, потому что замерзла.
Мне было очень холодно, я не могла согреться. Тим что-то говорил, тормошил меня, а у меня ресницы будто склеились, не получалось открыть глаза. Он меня поднял и понес куда-то.
Дальше помню урывками. Приглушенные голоса, один строгий, женский, незнакомый. Второй встревоженный, Тимура.
— Вирусная инфекция, если не будет осложнений, температура может держаться от трех до пяти дней. Но девочка истощена, она же кормит, Тимур Демьянович, ей отдых нужен и хорошее питание, а такое впечатление, что она у вас в две смены на заводе впахивает. Ну вы же старше, должны быть ответственнее. Сами встаньте ночью к ребенку или ночную няню наймите. А жене дайте выспаться.
Не понимаю, когда Тимур успел жениться, но подумать об этом не успеваю, проваливаюсь в сон. Когда просыпаюсь, мне снова восемь лет, я в больнице, и Тимур пришел меня проведать. Теперь я не отпущу его, не дам уйти. Цепляюсь за руку, а когда он наклоняется, хватаю за шею.
— Тим… апельсины. Я хочу… И чай, с малиной… Ты приносил мне.
Меня приподнимают сильные руки, сухие губы прикладываются ко лбу, Тимур бережно обнимает и шепчет в макушку:
— Нельзя тебе, маленькая, они аллергенные, Польку может посыпать. А чай не я приносил, а Робби, он там переживает. Сейчас скажу, чтобы принесли, не хочу тебя оставлять, очень высокая температура.
В его голосе столько нежности и заботы, что меня затапливает чувство, которое я столько времени старательно прятала. Трусь об его подбородок щекой и улыбаюсь.
— Тим, я тоже… Тоже буду… заботиться…
И почему он смотрит с такой тревогой?
Потом снова провал, я выныриваю как из калейдоскопа. Рядом со мной женщина в белом халате с Полинкой на руках. Мне уже не восемь, и у меня есть дочь.
— Слава Богу, вы проснулись, Ника! — облегченно вздыхает она. — Надо покормить девочку, чтобы у вас не пропало молоко.
— Я же больна, — качаю головой, — разве можно?
— Нужно! Ваш организм борется с вирусом, вырабатывает антитела, и ваше молоко теперь для малышки самое лучшее лекарство, — она говорит негромко и спокойно, и я тоже успокаиваюсь. — Вы повернитесь на бок, я положу к вам Полинку.
Обнимаю дочку и снова куда-то падаю. Сквозь шум воды слышу голос Тимура:
— Не могу, Шерхан, не полечу я никуда. У меня жена с дочкой заболели, обе, я же на дерьмо сойду, о них думать буду, какой из меня переговорщик?
Тимур все-таки женился, пока я болела. Начинаю тихо всхлипывать, надо мной появляется встревоженное лицо.
— Ника, что случилось?
— Тим, — хочу поднять руки, но совсем нет сил, — Тим, ты женился? Когда ты успел?
Он смотрит круглыми глазами, и мне кажется, в них застыл ужас.
— Я? Когда?
— Зачем, Тим? — плачу я. — Я же так хотела выйти за тебя замуж, а ты взял и женился.
Он замолкает на миг, а потом выдыхает и утыкается лбом в мое плечо. Трясется весь, содрогается, я реву уже в голос, как тут он поднимает голову, и я вижу, что он смеется.
— Чего ты ревешь, дурочка, Полинку разбудишь! Замуж хотела? А чего же молчала?
— Ты… ну ты же… — пытаюсь объяснить, но язык заплетается, а слова путаются, — ты сказал, что… не хочешь. Что если из детдома… то нельзя.
— Все, — он ложится рядом и крепко меня обнимает, — успокойся. Не женился я, у меня ты есть, никто мне больше не нужен.
— А Кристина? — пытаюсь поднять голову, но Тимур укладывает меня обратно себе на плечо.
— Не нужна мне никакая Кристина, спи.
— Фото… я видела… — хочу объяснить, цепляясь за ускользающее сознание, — она прислала… ты с ней.
И снова темнота.
Сейчас я смотрю на спящего Тимура и понимаю, что все это время ошибалась. Он никуда не делся, тот Тимур, которого я люблю и которого знала раньше. Просто Робби прав, он привык жить в темноте, и когда уходит туда, до него не докричаться. Он должен сам захотеть выйти.
Протягиваю руку и осторожно, чтобы не разбудить, глажу густые волосы. Так странно и непривычно, что мы снова с ним лежим на его кровати, и с нами наш ребенок. Непривычно и… нормально.
— Тим, — шепчу я чуть слышно, — я тебя люблю.
Тимур сглатывает, поворачивается на бок и открывает глаза.
— Я что, уснул? — он оглядывается, но замечает мою руку и ложится обратно, не сводя с меня глаз. Он не слышал меня, и я сама не знаю, хорошо это или нет.
Ничего не говорит, просто смотрит, и я уже смелее провожу пальцами по виску, очерчиваю скулу, глажу по щеке. Он перехватывает руку, прижимается к ладони губами, а потом переворачивается на спину и кладет ее себе на грудь.
— Никогда больше так не делай, — говорит, и я по привычке внутренне сжимаюсь, но он продолжает, — не смей так болеть. Я чуть не сдох.
— Хорошо, Тим, — шепчу и хочу встать. Тим удивленно приподнимается.
— Ты куда?
— Мне нужно в душ, я пойду к себе, там мои шампунь с кондиционером и одежда.
Это правда, я столько потела, что волосы кажутся липкими. Хочется побыстрее помыться, но Тим держит за руку и не отпускает.
— Ты у себя, Ника. Твоя одежда здесь, я все попросил перенести сюда.
Смотрю недоверчиво, перевожу глаза то на дверь, то на Тимура.
— А ты?
— Я распорядился, чтобы в детской поставили диван. Буду спать там, приносить тебе Польку, а ты пока не окрепнешь, будешь только лежать и есть. И гулять, когда позволят врачи.
— Это неправильно, Тим, — пытаюсь возразить, — это твой дом.
У него лицо меняется, становится жестким, таким я больше привыкла его видеть.
— Ты тоже моя, Ника. И ты будешь спать здесь, я так сказал.
Он бережно берет на руки малышку и уносит в детскую. Поднимаюсь, меня немного ведет, держусь за стенку и бреду в ванную.
Вхожу и отшатываюсь — на меня из зеркала смотрит какой-то ходячий кошмар. Лицо худое, руки и ноги как палки, волосы спутанные и всклокоченные. Разве что грудь налитая, но это только благодаря дочке.