В землях заката

Варламову не понравился вид некоторых ветвей: того и гляди, могли обломиться. Он вспомнил, как возил рабочих обрезать деревья на улицах Кандалы, вернулся в дом и спросил у Эрны разрешения навести порядок в саду. Та согласилась и даже отыскала в сарайчике за домом пилу и верёвку.
Вскоре Варламов уже забрался на ближайший дуб и стал спиливать мёртвую ветвь. Чтобы при падении ничего не поломала, обвязал её верёвкой и, перекинув свободный конец через другой сук, закрепил внизу.
Эрна и Джанет вышли на веранду.
— Юджин, не сверни шею, — весело сказала Джанет. — А то пробудешь в больнице дольше, чем в прошлый раз.
Наконец дерево протестующе заскрипело, ветвь надломилась и повисла. Варламов спустился и, потихоньку вытравливая верёвку, аккуратно уложил сук на землю.
Эрна и Джанет похлопали, словно цирковому артисту, и скрылись в доме.
Варламов снова забрался на дуб и, примериваясь к следующей ветви, заметил в соседней роще солнечный зайчик. Сначала подумал, что это солнце отразилось в стёклах проезжавшего автомобиля, но дороги там не было, а зайчик долго не гас. Занятый делом, Варламов перестал обращать на него внимание, и отблеск исчез. К обеду запарившийся от работы Варламов забыл об этом случае.
Когда подошло время ленча — настоящих обедов, как с вздохом вспомнил Варламов, в Америке не было, — стало почти жарко. В голубом небе не появилось ни облачка. Ленч оказался легковесным для проголодавшегося Варламова: рагу из овощей с надоевшей курицей, и кофе с вкусными, но слишком маленькими печеньицами.
В гостиной заметно посветлело. Варламов спилил уже немало ветвей, и горы сделались ближе, они словно заглядывали в комнату.
— Как называются эти горы? — кивнул он в сторону окна.
— Аллеганские горы, — с грустью сказала Эрна. — Джон любил рыбачить там в ручьях. Иногда и я ездила с ним ловить форель.
Так что ленч закончился на грустной ноте, и Варламов пошёл работать дальше. Теперь он распиливал ветви на куски, а самые толстые ещё и колол, чтобы годились для камина. К вечеру сложил в сарайчике приличных размеров поленницу и пошёл в дом вымыться.
Эрна смотрела на Варламова заметно ласковее, и после обеда, хотя было тепло, разожгла в камине огонь. Окна потемнели, в стёклах отразились языки пламени. Некоторое время ещё виднелись дубы — словно гигантские тени на фоне глубокой синевы, но потом отступили в темноту.
Варламов устроился в мягком кресле, чувствуя, как наплывает дремота. Эрна и Джанет тихо разговаривали.
Всё стихло, сон уже уносил Варламова, когда его разбудило негромкое восклицание Джанет.
Варламов вздрогнул и машинально потянулся за двустволкой, но пальцы схватили пустоту. Он с отчаянием вспомнил, что ружьё осталось в шкафу. Но тут же понял, что оно не понадобится. Джанет напряжённо глядела на мать — та откинулась в кресле и, казалось, спала. Но лицо заострилось, застыло, и даже красные язычки — отражение огня в камине — словно замерли в широко открытых глазах.
Не отрывая взгляда от матери, Джанет заговорила:
— Не пугайся, Юджин. С мамой всё в порядке. Такое с ней бывает. Иногда.
И тут губы Эрны задвигались. Голос звучал монотонно и глухо, словно приходил издалека:
— Я стою на развилке. Вокруг сумерки, две дороги расходятся отсюда. Какие-то цифры видны вдоль них. Возможно, они обозначают расстояние, но скорее это годы, я не могу разглядеть точно. По одной дороге, чем дальше, тем темнее. Ужас притаился впереди. Вдоль другой дороги постепенно светлеет. Я вижу красивые дома и играющих детей. Но потом и на ней сгущается тьма… Теперь я вижу людей, много людей. Целые толпы сворачивают на тёмную дорогу, и пропадают из виду… Я вижу вас, — голос Эрны дрогнул. — Вы идёте, держась за руки. Вы сворачиваете на светлую дорогу, и она становится ещё светлее, а темнота отступает дальше. Но всё равно, ужас поджидает и на ней…
Эрна смолкла, зрачки ещё больше расширились, и пламя камина словно ожило и затрепетало в них. Но нет, это было иное, более яркое пламя.
— Я вижу женщину, — сказала она, и голос прозвучал очень ясно. — Она стоит в конце пути. Вокруг сад изумительной красоты, и от женщины исходит свет. Я никогда не видела такого яркого света. Но он не ослепляет глаз.
— Это не Дева Мария? — вдруг спросила Джанет, и Варламова поразил обыденный тон её голоса. — У меня есть подруга католичка, она…
— Нет, — голос Эрны упал до шёпота, и свет в глазах померк. — Я впервые её вижу. Мне кажется, она не из нашего мира.
Она опустила голову на грудь. Потом встала, оперлась на руку Джанет, и та увела её из гостиной. Через некоторое время Джанет вернулась и проводила Варламова в приготовленную для него комнату. Так странно закончился этот день.
Комната была маленькой, кровать узкой, и, как догадался Евгений, когда-то принадлежала Джанет. На стенах сохранились фотографии кинозвёзд. Варламов подошёл к окну: и здесь дубы, но за речной долиной, заполненной белым туманом, поднимаются вершины гор, багровые в лучах канувшего за горизонт солнца.
Варламов разделся и лёг, приноравливаясь к узкой постели. О чём мечтала в ней Джанет, засыпая? Кто разберёт этих девушек. Скорее всего, о кинозвёздах.
Он улыбнулся и скоро заснул.
Утром они столкнулись в дверях ванной. Джанет выходила, хмуро вытирая мокрые волосы. Варламов посторонился и вежливо сказал:
— Доброе утро.
Джанет что-то буркнула и ушла.
После завтрака поехали на кладбище, навестить могилу отца Джанет. Кладбище раскинулось на окраине — кресты и памятники взбирались по зелёному лугу, и было их, наверное, больше, чем жило людей в городке.
Машину оставили у начала склона. Эрна пошла вперёд, уверенно выбирая дорогу среди белых надгробий. За матерью заскользила Джанет, в светлом плаще похожая на призрак. Варламов удивился пришедшему в голову сравнения и пошёл следом.
…И остановился.
Залитый утренним солнцем склон вдруг исчез. Варламов снова был в тайге, в мрачном заболоченном лесу, и тяжёлый злобный взгляд следил за ним из-за обомшелых ветвей.
«Медведь!» — молнией пронеслась мысль.
Варламова обдало холодом — забыл двустволку дома! В следующий миг он вспомнил, где находится, и снова увидел безмятежно зелёный луг с белеющими за рощей строениями городка. Здесь не могло быть медведей. Здесь был кто-то другой.
Чёрные волки? Поклонники Трехликого?
Отчаянным усилием воли Варламов попытался сохранить самообладание. Он непринуждённо сунул руки в карманы и возобновил ходьбу.
Раздался тихий свист. Варламов встал как вкопанный и больше не двигался. Две фигуры в странной молочно-белой одежде появились из-за надгробия слева. Две, точно такие же, возникли справа. Краем глаза Варламов уловил движение позади. Фигуры казались нереальными и одновременно странно уместными среди белых крестов и надгробий — в бесформенном светлом одеянии от макушки до пят, без прорезей для глаз. Непонятно, как они могли видеть, но видели прекрасно. Фигура слева приказала бесцветным голосом: