Верни мои крылья

А увидели птицы, как что-то сверкающее пронеслось в небесном просторе и остановилось над тем местом, где рассеялось облако праха благородного Феникса. Вспыхнул сноп белого огня, и вылетела из него новая птица. Была она молода, сильна, красива, пурпурным задорным огнем сверкало её оперение.
И был той птицей сгоревший Феникс — так восстал он из праха своего, чтобы всегда продолжать стремиться к прекрасному.
Обомлели и замерли на миг птицы, но вскоре вновь захохотали и закричали привычно:
— Безумец! Мало ему одной смерти, хочет он себе и вторую!
Было завидно тем птицам, что обрел Феникс свою вторую жизнь, а у них её не было. И понял Феникс тогда причину их криков и глянул с грустью на собратьев своих, опечалившись безумием их и завистью.
Не вняв крикам их, направился он тогда в горы, чтобы жить одному.
С тех пор каждый год летит Феникс к солнцу в своем стремлении к прекрасному. Только не видим мы его, потому что не понимаем высокого стремления Феникса…”
Знаешь, дорогой друг.
Феникс побывал в жарком пламени огня, прошел невыносимую, страшную боль и возродился вновь.
Я не могу сказать, что чувствую себя как Феникс, но с большой уверенностью скажу: “Я будто снова родилась”.
‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Родилась и заново научилась жить и любить эту жизнь. После случившегося, вот не поверишь, мне совсем не хотелось жить. Первые месяцы я была безэмоциональная и безразличная ко всему окружающему кукла. И только зайдя в социальные сети, увидела улыбающегося Марка, и мое сердечко екнуло снова. Спустя два года. Последняя фотография в его ленте, выложенная три месяца назад, заставила меня хотя бы попробовать жить. Ему тоже было плохо на тот момент, но он держался как мог.
Я научилась заново доверять людям, заново ходить по улицам города и не оглядываться каждые пять секунд, ближе подпускать к себе Марка, намного ближе, чем рассчитывала, и делиться с мамой секретами.
У меня будто открылось второе дыхание, появилось вдохновение творить. Я взялась за краски и холст. Начала рисовать цветными красками. Да, в то время я тоже рисовала, но все было тусклым, каким-то невзрачным. Знаешь, я вообще больше художник-пейзажист, люблю рисовать закаты и городские улочки. Но именно сейчас, в такой необычный период своей жизни, мне хочется творить. Писать портреты. Ты ведь уже догадался, кого я так хочу изобразить?
Я научилась не стесняться своего тела и приняла себя такую, какая есть. Со всеми дефектами. И Марк принял меня такой, а на остальное мне плевать. Скажешь, а как же танцы? А вот так. Знаешь, есть удлиненные топы и шорты, они не вызывают стеснения и неудобств. И не вызывают подозрений.
Я научилась быть счастливой и не только с ним. Вообще, видеть счастье в мелочах — ведь, как правило, многие этого не замечают. Тот же вкусный чай или простая карамелька — разве не счастье?
Я научилась обращать внимание на мелочи. Даже на такие, как цвет пасты у ручки, которой пишу сейчас. Приятный насыщенный синий цвет, аккуратный почерк с легким наклоном, что радует глаз. Мелочь, а приятно.
Я просто начала жить заново, будто возродилась».
 
Поставив точку, закрываю дневник, в котором часть меня, моей души, и убираю его в шкафчик письменного стола. Не знаю, сколько прошло времени с того момента, как я села изливать на бумаге чувства, но сейчас понимаю, что жутко проголодалась, да и с кухни идет аромат свежеиспеченных маминых ватрушек.
Заглядываю беззвучно, в предвкушении потирая ладошки и довольно улыбаясь.
— Привет, мамуль. — Подхожу к родному человеку, обнимаю за плечи и звонко целую в щечку.
Мама так не любит, ну, или притворяется, что не любит, и начинает отмахиваться от меня кухонным полотенцем, как от надоедливой мухи, при этом заливисто смеясь.
— Привет, принцесса. Как дела?
Я знаю, что она имеет в виду, но молчу. Понимаю, что нам надо поговорить, но мне необходимо время. Которое слишком быстро бежит. Обхожу ее и наливаю в чайник воду, возвращаю его на место, щелкаю кнопкой, а сама сажусь за стол, взяв в руки одну из вкуснейших булочек.
— Все хорошо, — произношу с набитым ртом и пытаюсь улыбнуться.
— А поподробней? — мама смотрит подозрительно, слегка прищурив глаза.
— Правда, мам. Все хорошо. Бали — действительно потрясающее место. И да, вам с папой тоже было бы неплохо съездить отдохнуть. Хоть на недельку.
— Ну уж нет, спасибо. Мы как-нибудь обойдемся без ваших островов. Вы молодые, вот и путешествуйте.
— А зря. Кстати, я почти научилась серфить.
Мама смотрит на меня с улыбкой, и глаза ее сияют от счастья.
— И это все? — Смотрит хитренько, надеясь, что я расколюсь и все выложу. Когда закипает чайник, она разливает по кружкам кипяток и, захватив еще ватрушек, присаживается за стол.
— Да вроде все. Если не считать того, что Марк предложил переехать к нему, — делаю глоток потрясающего чая с имбирем и мятой, прячу счастливую улыбку. Все слишком быстро, но, даже несмотря на это, я безумно счастлива.
— Ну а ты что думаешь?
— Я хочу. Но не уверена, что смогу, — произношу глухо и утыкаюсь взглядом в стол, рассматривая узор скатерти.
Мама замечает легкие нотки взволнованности в моем голосе, нежно берет за руку и легонько сжимает, а после тихо продолжает:
— Солнышко, скажи честно, ты боишься, что Марк устанет ждать и перешагнет эту самую тонкую грань, что между вами сейчас?
— Да, — освобождаю свою ладонь и закрываю лицо руками. Впервые за долгое время мне так стыдно. Я никогда раньше не сомневалась в нем, что же случилось сейчас, отчего я позволяю себе такие мысли? Да, он мужчина, ему хочется, и я это прекрасно понимаю. Но тогда на Бали ничего не было, кроме интимных ласк. Почему же сейчас я так сомневаюсь в своем решении переехать к нему снова?
— Он сможет, принцесса. Тебе не стоит бояться и забывать, что, если бы не он, ты бы сейчас не сидела здесь и не была бы так счастлива.
— Да, ты права, мама.
— Есть что-то еще?