Паранойя. Почему я

– Он не бедолага – это во-первых! – вспыхиваю от негодования и злости, вспоминая состояние Ильи. – А во-вторых, если ты еще раз…
– Тогда не давай ему надежду своими «дружбами», чтобы мне не приходилось разгребать твои глупости! – отрезает он, повысив голос, отчего сердце ухает с огромной высоты и по коже пробегает мороз. – Никакой дружбы между бабой и мужиком быть не может!  Особенно, когда пацан обрывает твой телефон и таскается с вениками. Ты что, совсем дура? О чем ты, бл*дь, думаешь, я не пойму?
– Прекрати на меня орать!
– Так ты не выводи! Че это за херня такая – не брать телефон? Я кто по-твоему? Мальчик звонкий, резвый, чтобы бегать за тобой по всему городу?
– Ну, не бегай, я тебя не прошу. Сиди дальше рядом со своей Ларисой!
– *б твою мать! Да сколько можно?! Одно да потому, одно да потому! – откинувшись на спинку сидения, обессиленно хохочет он. – Вот врюхался-то!
Это последнее замечание вкупе с хохотом задевает особенно сильно и, хотя понимаю, что надо бы прикусить язык, все же сквозь слезы запальчиво бросаю:
– Ну, давай расстанемся, и заживешь спокойно. Все равно не любишь, чего мучатся -то?!
– Если б я тебя не любил, послал бы на х*й после первой же выходки! -то с какой злостью он это произносит, словно лучше застрелиться, чем иметь со мной дело, доводит меня до такого состояния, что я перестаю себя контролировать и выплевываю то, что давно накипело:
– Если бы ты меня любил, то послал бы свою жену, бизнес, да все на свете!
– Да что вы говорите?! Как это удобно, списывать свой еб*нутый, истерический характер и эгоизм на то, что я женат. Но я не спорю, я -мудак. Ну, а ты -то? Сидишь тут, заливаешь мне про то, какая должна быть любовь. Ты –то сама хоть как-то ее проявила по отношению ко мне? А то то, что я должен – это ты прекрасно знаешь, но мне вот интересно, ты хоть раз задумалась, что и ты тоже что-то должна? Или, по-твоему, вот эти твои истерики, взбрыки, сопли – это вот именно то самое, что мне необходимо во всей этой мясорубке?
Я не знала, что ответить на его упрек. Он подействовал на меня, как ушат холодной воды. Сначала по инерции хотелось, конечно же, возмутиться, вот только довод у меня был всего один.  И я вдруг с удивлением обнаружила, что настолько культивировала этот довод, что забыла обо всем остальном. Я будто утонула в болоте своей жертвы и жалости к себе, и сейчас, вынырнув, обернулась назад, и не узнала себя.
Я увидела свою мать. Она тоже никогда ничего не замечала дальше собственного носа и готова была на все ради того, чтобы отстоять свою позицию. Иногда мне даже становилось жаль папу Гришу, когда она кричала, а он был настолько уставшим, что просто молча слушал её ор. Я тогда все время думала, что никогда не буду такой женщиной. Что я не настолько дура, чтобы пытаться решить проблемы, истеря и топая ногами. Мне казалось, что я буду понимать своего мужчину, чувствовать и действовать, исходя из общих интересов.
Увы.
Реальность снова больно щелкает меня по носу, и главный ужас любой нормальной женщины – стать той, которая постоянно кричит и скандалит, – оказывается, давно воплотился в мою жизнь.
Говорят, если кричишь – значит ты уже проиграла. В своих собственных глаза, в глазах своего мужчины, в восприятии мира в целом. Пожалуй, это правда. Но я не хочу проигрывать, не хочу кричать и быть такой же, как мама.
Я хочу снова, как летом, просыпаться счастливой, сгорая от предвкушения и радости, хочу с сумасшедшим восторгом и волнением бежать к Долгову на встречу, рисовать его украдкой, петь с ним Металлику, болтать обо всем на свете, флиртовать напропалую, дразнить, заниматься любовью, а ночью, в тишине своей комнаты прокручивать с улыбкой нашу встречу и засыпать, мечтая о нашем совместном будущем.
Честно, лучше бы я не знала правды ни о нем, ни о его семье, ни о себе самой. О той части себя, что лезет из меня под гнетом обстоятельств, ибо, что с ней делать я просто не знаю.
Тяжело вздохнув, перевожу взгляд на пролетающие за окном тускло-освещенные улочки, и тихо признаюсь:
– Я не справляюсь, Серёж. Не получается. Да, я знала, когда соглашалась, что у тебя семья, бизнес и что будет тяжело. Но я не понимала, насколько. Не знала, что меня будет наизнанку всю выворачивать. Каждый раз, когда ты возвращаешься домой, я будто часть себя отрываю. Ты после наших встреч живешь своей привычной жизнью, а я…
– А с чего ты взяла, Насть, что я живу своей привычной жизнью? – возражает вдруг он.
– А как? – повернувшись, смотрю на него и только сейчас замечаю, какой у него уставший, вымотанный вид.
– А ты, как думаешь, если я весь вечер названиваю, как одержимый придурок, а после срываюсь к тебе посреди ночи? По-твоему, это, потому что мне так ох*енно живется своей «отлаженной, привычной жизнью»?
У меня, конечно же, вырывается ироничный смешок, на что Долгов отвечает понимающей ухмылкой.
– Ты права, это смешно требовать понимания, учитывая положение вещей, которое я сам создал. Но я просто хочу, чтобы ты знала, мне все это тоже далеко не в кайф. Настолько, что я больше не хочу возвращаться в свой дом. Меня все там раздражает. Я за*бался! Настолько, что хочешь верь, хочешь – нет, даже дети уже не держат. Но я не могу сейчас развестись, Насть. Не могу! – чеканит он по слогам с такой бессильной яростью, что я оставляю едкий ответ при себе. Долгов же продолжает. – И вовсе не потому, что мне так удобно или плевать на твои чувства. Я бы и сам с удовольствием им поддался: купил бы нам с тобой домишко в Хэмптонсе на берегу Атлантического океана, и послал бы все на хер. Но помимо чувств, Насть, есть еще мои двадцать лет труда. Очень тяжелого труда! Которому я отдал всю свою молодость. Понимаю, тебе очень хочется широких жестов, подвигов… Но я обычный мужик с примитивной логикой, для которого подвиги – это победы и достижения. Слить же в унитаз половину своей жизни – это значит сломать себя через колено. Ты таких от меня подвигов хочешь? Думаешь, после этого мы заживем счастливо и спокойно?
– Нет, Серёж, не хочу, – опустив взгляд, отвечаю обреченно, принимая его доводы, зная, что соглашусь на все, что он скажет. Но в этот раз не потому что слабохарактерна и отчаянно влюблена. Просто чувствую, сейчас он искренен со мной и он действительно устал, и нуждается в моей поддержке. Поэтому втягиваю с шумом воздух и задаю скорее риторический вопрос. – Но разве справедливо, что ломать себя должна я?
– Несправедливо, Настюш, – поняв, что я в очередной раз капитулировала, притягивает меня Долгов к себе. И с чувством поцеловав в висок, шёпотом добавляет. – Но тебе бы не пришлось, если бы ты хоть чуть-чуть доверилась мне и дала время.
– Сколько? – отстранившись, заглядываю ему в глаза.
– Полгода.
– Полгода! – охренев, повторяю ошарашенно и уже собираюсь возмутиться, как Серёжа, опередив меня, объясняет:
– Настя, эти дела быстро не решаются. У Ларисы есть определённое количество акций моего завода. И хотя я не думаю, что она пойдёт против меня. Все-таки от моего успеха напрямую зависит будущее наших детей. Однако исключить такой поворот событий я не могу. Вполне вероятно, что ей может сорвать башню. Тебе пока в твои восемнадцать сложно понять, но, когда женщина всю свою молодость вбухивает в семью, крайне сложно пережить, что эта семья разваливается именно тогда, когда уже гораздо меньше ресурсов и возможностей для нового старта. Нам мужикам в этом плане полегче, так уж сложилось в обществе, сорок для мужчины – не возраст.