Разгадка кода майя: как ученые расшифровали письменность древней цивилизации

В следующем году в Вашингтоне Дэвид познакомился с Линдой Шили. Родители Дэвида работали над книгой «Таинственные майя» для «National Geographic», а Линда была консультантом. Стюарты пригласили ее на ужин в вашингтонский ресторан, темой разговора, естественно, была письменность майя. Рассказывая, Линда для наглядности рисовала в блокноте иероглифы. Прошло немало времени, прежде чем она обратила внимание, что одиннадцатилетний мальчик безотрывно смотрит ей через плечо, а когда он заметил: «О, это иероглиф огня», – Линда с удивлением обернулась. Она всегда доверяла своей интуиции и тем же вечером пригласила Дэвида приехать летом в Паленке, чтобы провести несколько недель, помогая ей правильно прорисовывать надписи.
Дэвид приехал в Паленке летом 1976 года вместе со своей матерью Джин. Линда говорила мне, что Дэвид был «очень замкнутым, избегавшим быть в центре внимания, не желавшим никого беспокоить – тихим и одиноким». Они остановились в доме Мерл, и, по словам Дэвида, «у меня началась игра. Линда давала мне прорисовку надписи и говорила: “Хорошо, иди и прочитай это”. И я шел в библиотеку Мерл на полдня и пытался бороться с датами, выяснять закономерности и все, что мог. Потом задавал Линде несколько вопросов. Больше всего мне помогало рисование иероглифов, а не чтение книг – просто запечатлеваешь иероглифы в уме, даже если не знаешь, что они означают».
В первый день Линда дала мальчику панель из Храма Солнца в «Группе Крестов» – один из величайших памятников Кан-Балама. Как она говорит, «за восемь часов, проведя небольшую консультацию, он все прочитал. За восемь часов он пришел к выводам, на которые у нас ушло пять лет!»
Метод Дэвида состоял в том, чтобы взять блокнот с листами формата legal и записать все, что он мог узнать о каждом иероглифе Паленке, используя книги из превосходной библиотеки Мерл. Каждая строка посвящалась отдельному блоку из иероглифического текста. Затем, сидя с Линдой на историческом заднем крыльце, месте рождения Паленкских круглых столов, он просматривал вместе с ней тексты. Тогда-то он и отметил особый составной иероглиф, часто встречавшийся на панелях в храмах «Группы Крестов» с именами богов и правителей. Его наставнице идея Дэвида понравилась, и она предложила ему доложить о своих наблюдениях на очередном круглом столе в июне 1978 года [4].
Должно быть, даже крупные специалисты были поражены, услышав, как мальчик, которому не исполнилось и тринадцати лет, с такой проницательностью и точностью рассуждает о столь сложном предмете. Это было удивительно – Шампольон все-таки написал свою первую статью в семнадцать!
Однако жизнь молодого эпиграфиста состояла не только из иероглифов. Он поступил в среднюю школу, но работал над письменами майя, как только выдавалось свободное время.
Все Стюарты присутствовали на великой конференции «Фонетизм в иероглифическом письме майя», состоявшейся в июне 1979 года в университете штата Нью-Йорк в Олбани [5]. Как и первый Паленкский круглый стол, это был переломный момент в исследованиях майя и дешифровке письменности. Тон задал лингвист Лайл Кэмпбелл, заявивший в самом начале: «Ни один лингвист майя, который всерьез изучал этот вопрос, больше не сомневается в фонетической гипотезе, изначально созданной Кнорозовым и развитой Дэвидом Келли, Флойдом Лаунсбери и другими» [6]. Письменность майя была логосиллабической, то есть сочетанием логограмм, выражающих морфемы, или смысловые единицы слов, и фонетически-слоговых знаков. Другими словами, это было именно то, что говорил Кнорозов еще в 1952 году.
Юрий Валентинович был, разумеется, приглашен, и госдепартамент США уведомил организаторов, что он действительно приедет; моя жена была бы его личным переводчиком. Но, как обычно бывало с Советами, это оказалось химерой. Спустя годы Кнорозов рассказал нам, почему не появился на конференции. Проблема заключалась даже не в железном занавесе, а в том, что он назвал «золотым занавесом»: в эпоху, предшествовавшую Горбачеву, партийные аппаратчики требовали непомерных денег, прежде чем дать разрешение на выезд за рубеж, а Кнорозов просто ими не располагал.
Исключительно важной эту встречу сделало активное участие лингвистов. Острый язык Томпсона отправил их на задворки, но теперь все было иначе. С уходом Томпсона и принятием кнорозовского фонетизма лингвисты увидели новые горизонты. С одной стороны, тот факт, что на протяжении более двенадцати веков для языков майя использовалась письменность частично фонетическая, давал им возможность впервые изучить целую языковую семью Нового Света, которая развивалась с течением времени. С другой стороны, лингвисты могли внести существенный вклад в расшифровку несколькими способами. Одним из них было восстановление словаря и грамматики чоланской ветви майя классического времени [7], другим – использование беспрецедентных лингвистических знаний о структуре языков майя для анализа иероглифов, слов и предложений.
В начале конференции Дэйв Келли прикрепил к стене большую таблицу. По сути, это была сетка всех слоговых знаков, чтения которых предложили Кнорозов и другие и которые были подтверждены более поздними исследованиями. С левой стороны сетки шел вертикальный столбец согласных, а по верху – горизонтальный ряд гласных, дающий на пересечении набор СГ («согласный – гласный»). Сетки такого рода уже давно созданы для слоговых систем ранних письменностей других регионов мира, например, для линейного Б в эгейском регионе и иероглифического хеттского в Турции, но для исследований майя это было новшеством. «Начнем с этого, – сказал Дэйв, – и подумаем, куда мы двинемся дальше?»
Один новый путь основывался на поливалентности знака – принципе письма, давно признанном исследователями месопотамской клинописи и египетской иероглифики. Но пока его не рассмотрели лингвисты Джеймс Фокс и Джон Джастесон [8] на конференции в Олбани, этот принцип не был полностью осмыслен майянистами и, конечно, не учтен Кнорозовым в его новаторской работе [160].
Напомним, что поливалентность присутствует, во‑первых, когда один знак имеет несколько значений и, во‑вторых, когда звук передается более чем одним знаком.
Мы находим первый тип поливалентности в английском алфавите – на самом деле он довольно распространен. Примером, приведенным Фоксом и Джастесоном, был составной знак ch в английском языке: он имеет совершенно разные звучания chart, chorus and chivalry. Достаточно взглянуть на знак & на английской клавиатуре: это может быть и знак для союза “and” (амперсанд), а также et– (в записи &c – et cetera «так далее»). Специалисты по клинописи называют этот тип поливалентности полифонией. Майянисты давно знали о полифонии. Возьмем, например, твердо установленный знак для предпоследнего в списке двадцати дней: его название Кавак дано епископом Ландой, но в иероглифическом письме майя он может читаться еще и как tun (тун) или haab (хааб) и обозначать «год»», а также выступать в качестве фонетического слогового знака ku.