На дальних рубежах
И она пришла, правда через две недели. Но зато она принесла копии сводных отчетов таможенных и ластовых сборов по трем главным портам Кореи за этот год, отражающие подлинные поступления. Удача была неслыханной! Поручик Минаев рассчитал правильно — одной ей никогда бы не удалось получать такие сведения. Тут, без сомнения, распорядилась твердая и властная рука. Пользуясь этими данными, господин Алексеев потребовал ревизии финансовых операций отделений японского банка и добился возвращения в казну огромных сумм! Из них были выплачены не только китайские долги, но и два из трех миллионов, занятых у Японии. Мало того, господин Алексеев настоял, чтобы император издал указ о передаче заведования золотыми и серебряными рудниками министерству земледелия, торговли и промышленности с непосредственным контролем министерства финансов.
Однако, оказывая помощь господину Алексееву в сборе чисто экономических сведений, поручик Минаев не учел, что задевает интересы буквально всех чиновников государственного аппарата, распоряжавшихся денежными сборами по своему усмотрению и грабивших страну. Антирусская пропаганда партии «независимых» наложилась на возникшую ненависть даже прежних сторонников сближения с Россией.
В марте следующего, уже девяносто восьмого года в Сеуле прошли демонстрации с требованием изгнать иностранцев, в ходе которых опасно ранили переводчика русской миссии Ен Пан-са. Очевидна была антирусская направленность этих демонстраций, умело организованных и направляемых, и русскому министру-резиденту господину Шпейеру пришлось сделать запрос, на который император Кореи ответил, что он крайне благодарен за помощь военными инструкторами, дворцовой охраной и финансовым советником, но обстоятельства изменились и сейчас он в них не нуждается. За исключением небольшого количества дипломатов миссии, русским пришлось покинуть Корею. Штаб округа отозвал и поручика Минаева, но прапорщик Ивашников был оставлен в отряде охраны миссии. Прощаясь, поручик Минаев невесело заметил, что, получив новое назначение, сообщит Ивашникову и, если будет возможность, постарается перетянуть его к себе.
— Если ты согласишься, — добавил он, хлопая Ивашникова по плечу. — Знаешь, я много думал, что делая благое дело, мы позволили обернуть его во зло. Уходя, мы оставляем Корею в руках японцев. А только что заключенное соглашение между Россией и Японией — не более чем филькина грамота.
Он имел в виду соглашение, по которому обе империи признали полную независимость Кореи и обязались воздержаться от всякого вмешательства во внутренние дела этой страны.
ВИТТЕ. ВИЗИТ В ПЕТЕРБУРГ КАЙЗЕРА ВИЛЬГЕЛЬМА. ЗАХВАТ ЛЯОДУНА
Прошло достаточно много времени, но Сергей Юльевич постарался восстановить в памяти все события той осени 1897 года, участником которых он был или узнал о которых из многочисленных источников. Все они с печальной неизбежностью вытекали из наших же предпринятых ранее действий, или бездействия, как и непродуманных, поспешных шагов графа Муравьева, вызванных острой завистью к успехам министра финансов и, отчасти, своего предшественника на посту министра иностранных дел князя Лобанова-Ростовского.
С него-то, графа Муравьева, и следует начать. Сергей Юльевич считал его совершенно пустым человеком, да и другие, его знавшие, утверждают, что он человек литературно малообразованный, а во многих отношениях и просто невежественный, жуир, любитель хорошо пообедать, а во время обеда порядочно выпить. Да и служебным делам он уделял весьма мало времени. Стал он министром иностранных дел лишь потому, что занимал пост посланника в Копенгагене, а эта должность давала известную близость к императорской фамилии, и во времена Александра III, и позже посещавшей Копенгаген вследствие близких родственных отношений с датским королевским домом.
Поле деятельности у посланника в Дании, естественно, весьма узко, но проявить способности царедворца давало широкие возможности. Отсюда и карьера…
В конце июля, накануне визита в Россию германского императора Вильгельма II, Сергея Юльевича информировали, что Муравьева посетил германский посланник князь Радолин и в числе других вопросов предстоящего визита вскользь поинтересовался, как долго Россия думает пользоваться китайской гаванью Цзяочжоу.
На это Муравьев ответил, что Россия не собирается отказываться от стоянки для своей Тихоокеанской эскадры и предстоящей зимой. Как теперь догадался Сергей Юльевич, это был первый пробный шаг. Вскоре последовали и другие настойчивые шаги весьма вязких германцев.
В первый же день по прибытию германского императора Вильгельма II в Петергоф, по принятому обычаю, устраивался парадный официальный обед. Не успел Сергей Юльевич приехать к назначенному часу в Петергоф, как к нему подошел один из состоявших при Вильгельме офицеров и сказал, что германский император желает с ним познакомиться, и прямо сейчас просит зайти в его апартаменты. После недолгой беседы Вильгельм заявил, что он знает, какой Сергей Юльевич мудрый и выдающийся государственный деятель, и потому, как совершеннейшее исключение, жалует ему орден Черного Орла! И добавил, что этот орден жалуется лишь царским особам и министрам иностранных дел, а для него, министра финансов, он делает особое исключение, так как это исключение еще никогда не делалось. И вручил орден.
Через несколько дней, в Петербурге, князь Радолин еще раз пригласил Сергея Юльевича к своему императору, и тот заговорил, что желательно было бы установить боевые пошлины против американской сельскохозяйственной продукции, наводнившей европейские рынки. Сергей Юльевич ответил, что лучше было бы установить прочные союзные отношения между Россией, Германией и Францией, к которым примкнут и остальные государства Европы. Этот континентальный единый международный союз освободит Европу от тех тягостей, которые она на себя наложила для взаимного соперничества. Европа неизбежно расцветет и установит на долгие времена свое доминирующее положение над всем миром. Сейчас, вспоминая, что орден Черного Орла германский император вручил ему в Китайском садике отведенных ему в Петергофе апартаментов, Сергей Юльевич понял, что разговор о боевых пошлинах против североамериканцев был всего лишь отвлекающим маневром, а эту взятку он получил, чтобы не противодействовал Германии в ее восточной политике. Вскоре после отъезда германского императора, Сергей Юльевич имел встречу по какому-то делу с генерал-адмиралом великим князем Алексеем Александровичем.
И тот рассказал, со слов государя-императора, что, когда вдвоем с германским императором они возвращались однажды в экипаже мирно из какой-то поездки, Вильгельм, совершенно бесцеремонно, спросил, будет ли император Николай возражать, если Германия займет порт Цзяочжоу для стоянки своих кораблей. Государь человек крайне деликатный, к тому же Вильгельм был его гостем, и ему было весьма неловко отказать категорически. Но что он ответил, великому князю он так и не сказал. Кажется, по своему мягкому характеру государь-император не смог прямо отказать в этой в высшей степени некорректной просьбе, а германский император коварно истолковал, что русский государь дает на это свое благословение, и решил этим воспользоваться.
И тогда германцы принялись развивать успех. В начале октября к товарищу министра иностранных дел Ламздорфу явился германский поверенный в делах Чиршки, князь Радолин был в отпуске, и заявил, что в ближайшем будущем германские военные корабли имеют намерение зайти в Цзяочжоу, и что устная договоренность об этом была достигнута между императорами в Петергофе.
Владимир Николаевич Ламздорф человек прекрасный, отличного сердца, друг своих друзей, в высокой степени образованный, хотя и кончил только пажеский корпус, весьма глубоко знает все секретные дела министерства, но очень осторожный. Он спокойно выслушал Чиршки и ответил, что Россия получила право на стоянку своих кораблей только на прошедшую зиму, а сейчас там русских кораблей нет и неизвестно, с каким лицом китайцы встретят там внезапное появление германских военных кораблей.